"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Старуха медленно шла через двор, закутавшись в белый, выцветший мех, что казался почти прозрачным на холоде. Она низко кланялась каждому встречному, ловко обходя грязные лужи, и глаза её блестели настороженно, чуть суетливо. Люди расступались перед ней, кто-то крестился, кто-то тихо бормотал пожелание доброго дня.

Владимир смотрел на неё несколько секунд, лицо его напряглось. Он сразу всё понял — по походке, по этим поклонам, по тому, как все вокруг вдруг стали осторожнее, словно ждали беды.

— Что это? — спросил он тихо, будто сам себя.

Никто не ответил. Он подошёл к старухе и остановил её.

— Откуда у тебя это? — спросил он.

— Ой, — старуха запнулась, глядя в землю. — Мне дали.

— Кто дал? — уточнил он.

— Девица из терема. Та, что с травами, — ответила старуха.

Кира стояла чуть в стороне. Их взгляды встретились. Владимир медленно подошёл к ней.

— Ты что, с ума сошла? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Это был дар, — сказал он.

— Я передала его дальше, — пояснила она.

— Ты издеваешься? — спросил он.

— Она мёрзла, — ответила она.

— И что? Все мёрзнут. Я дал его тебе, — сказал он.

— Я не мёрзну, — возразила она.

— Ты делаешь это специально, — сказал он.

— Может быть, — ответила она.

Он смотрел на неё молча, затем размахнулся и ударил кулаком по стене сруба. Раздался глухой звук, дерево треснуло. Кровь выступила на его костяшках.

— Клянусь Перуном, — выдохнул он, не глядя на неё, — ты меня не сломишь, женщина.

Он двинулся прочь, даже не обернувшись. Шаги были быстрые, решительные; вокруг него расступались молча, словно боялись задеть взглядом. За спиной раздались глухие, гулкие голоса — кто-то затаил дыхание, кто-то что-то шептал, но никто не посмел окликнуть.

Старуха остановилась на середине двора, крепко прижав к груди облезлый белый мех. Она замерла, потерянная, растерянная, её острые глаза метались по лицам, пытаясь понять, что случилось. Все оборачивались, но никто не протянул ей руку — только шагали дальше, пряча лица.

Кира осталась одна посреди двора. Крупные снежинки медленно падали на волосы, таяли, превращаясь в ледяные капли, которые стекали за шиворот. Было тихо, как в церкви перед службой.

«Он злой, — мелькнуло у неё в голове, — но не потому, что я отказала. Потому что не смог купить».

Она подняла взгляд и заметила на бревенчатой стене тёмный след — кровь. Чёткая полоса, впитавшаяся в трещины, медленно растекалась, словно что-то невыносимо важное осталось здесь, не отпущенное, не смытое. Никто не решился стереть этот след. Он был слишком явным — знаком того, что случилось, и того, чего никто не хотел вспоминать.

Владимир вошёл вечером, не затруднив себя стуком, как всегда, но в этот раз его шаги были едва слышны, словно он не хотел тревожить лишний раз. Дверь скрипнула тихо, лишь один короткий звук разрезал тишину. Кира, занятая переборкой сухих, ломких листьев зверобоя на столе, вздрогнула, подняла голову. Тусклый свет падал на её лицо, выхватывая уставшие тени под глазами.

Владимир стоял на пороге, плечи чуть опущены, будто нёс груз, невидимый для других. В руке у него сверкнул тяжёлый предмет — золото, плотное, тёплое, будто поймавшее закатный свет. Металл отразил огонёк свечи, полоснул по стене солнечным пятном, бросив отсвет на её ладони.

— Подойди, — сказал он коротко.

Кира не двинулась.

— Подойди, я сказал, — повторил он.

Кира встала и подошла медленно, словно к больному, которого боялась спугнуть.

— Что это? — спросила она.

Он разжал ладонь. На ней лежал перстень — широкий, с красным камнем, который будто светился изнутри.

— Надень, — сказал он.

— Зачем? — спросила она.

— Потому что я так сказал, — ответил он.

— Я не хочу, — возразила она.

Он усмехнулся.

— Не хочешь? Это не оберег, не украшение. Это знак, — пояснил он.

— Как гривна? — уточнила она.

— Лучше. Гривна — для слуг. Перстень — для тех, кто под моей рукой, — сказал он.

— То есть всё то же самое, — ответила она.

Он вздохнул, будто устал от спора.

— Не тяни, — сказал он, взял её руку и сам надел перстень. — Теперь все будут знать, чья ты.

— Я не чья, — возразила она.

— Будешь так говорить — снова окажешься под дубом, — сказал он.

— Пусть, — ответила она. — Лучше там, чем в золотой клетке.

— Заткнись, — сказал он тихо, но в голосе что-то хрустнуло. — Ты даже не понимаешь, что я делаю для тебя.

— Понимаю. Только не просила, — ответила она.

Он смотрел на неё с минуту, затем резко отступил и сел за стол.

— Уходи, — бросил он.

Она ушла.

Через несколько дней Владимир увидел это — случайно, но взгляд его задержался. Кира стояла в светлице у длинного стола, в полутени, и разливала густой травяной отвар по глиняным чашам. Её движения были привычны, быстры, плечи напряжены от усталости, но не от страха.

Рука, которой она держала кувшин, была голой. Запястье тонкое, чуть покрасневшее от холодной воды, но совершенно свободное — ни золота, ни серебра, ни тонкого браслета, к которому он так привык за последние дни. Свет из окна падал на кожу, делал её почти прозрачной, уводил в тень синие жилки и розовые пятна от ремней.

Владимир задержался в проёме, и его взгляд стал тяжёлым. Он молчал, следя за каждым её движением, за тем, как она, не торопясь, разливала горячий отвар, за тем, как осторожно поднимала чаши обеими руками, не пряча больше ни одной раны.

— Где перстень? — спросил он.

— В шкатулке, — ответила она.

— Почему не на пальце? — уточнил он.

— Я его не ношу, — сказала она.

— Почему? — спросил он.

— Он не мой, — ответила она.

Он медленно поставил кубок и наклонился к ней.

— Всё, что я даю, твоё, — сказал он.

— Ты ошибаешься, — возразила она.

— Хочешь сказать, я лгу? — спросил он.

— Нет. Просто ошибаешься, — ответила она.

Он тихо ударил кулаком по столу.