"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Ты знала, что делать, — сказал он медленно.

— Да, — ответила она.

— Откуда? — спросил он.

— Я училась, — сказала она.

— У кого? — уточнил он.

— Не здесь, — ответила она.

Он шагнул ближе.

— Ты поняла, что сделала? — спросил он.

— Я спасла ей жизнь, — ответила она.

— Нет, — сказал он, усмехнувшись. — На пиру. При всех. Ты показала, кто здесь сильнее.

— Мне всё равно, — ответила она.

— А мне нет, — сказал он.

— Это не моё дело, — возразила она.

Он резко схватил её за запястье.

— Думаешь, я не вижу? Все теперь смотрят на тебя. Не на меня, — сказал он.

— Отпусти, — потребовала она.

— Замолчи, — сказал он.

— Ты боишься, Владимир, — ответила она.

Он сжал сильнее.

— Не смей, — сказал он.

— Ты боишься, что без твоего слова кто-то может жить, — сказала она.

Он отпустил девушку, медленно, осторожно, будто опасаясь снова навредить. Сделал шаг назад, взгляд скользнул по её лицу, потом — к Кире, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.

Дружинники вокруг стояли, не шелохнувшись. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то отводил глаза, но большинство лишь напряжённо молчали, не зная, что теперь сказать. Тишину нарушил чей-то сдавленный кашель в дальнем углу, звук быстро затих под низким потолком.

Волхв, стоявший у стены, быстро перекрестился по‑своему, тремя пальцами, и что-то зашептал — одни губы двигались, беззвучно, словно бы призывая защиту или прогоняя страх. Его тень дрожала на стене, а глаза неотрывно следили за Кирой, будто искали в её поступках знак высшей воли.

— Колдовка.

— Лекарь, — сказала Кира, не глядя на него. — Просто человек.

— А человек, что лечит, сильнее, чем княжич, что губит, — добавил кто-то из дальнего конца.

Владимир резко обернулся.

— Кто сказал?! — крикнул он.

Никто не ответил.

Он стоял молча, потом ударил по столу кулаком.

— Все вон! — приказал он.

Толпа зашевелилась — кто-то сдвинулся с места, лавки заскрипели под тяжёлым весом, в зале пробежал глухой ропот. Люди переминались, переглядывались, кто-то украдкой крестился, кто-то оборачивался к двери, словно искал, куда бежать.

Кира осталась стоять на том же месте, у ног лежащей девушки, не сводя с неё внимательного взгляда. Плечи у Киры были прямые, лицо бледное, но спокойное, руки крепко сжаты в кулаки — она вся собрана, будто накануне суда.

Владимир смотрел на неё долго, взгляд его был тяжёлым, острым, как камень в ледяной воде. В этой тишине, среди всего этого гомона и напряжения, его молчание казалось громче любого слова. Глаза его изучали Киру — с подозрением, с растерянной злостью, с чем-то более сложным, чем простое недовольство.

— Уходи, — сказал он.

— Она должна отдохнуть, — ответила она.

— Уходи, я сказал, — повторил он.

— Я не трону её, — сказала она.

— Не трону, — повторил он. — Пока.

Кира подняла взгляд.

— Тогда пусть она живёт, — сказала она.

Кира, не оборачиваясь, направилась к двери. Ткань её рубахи задела край скамьи, на полу остались влажные, едва заметные следы от босых ног, ведущие сквозь всю гридницу.

Когда она вышла, Владимир всё ещё стоял посреди залы — среди клубящегося дыма, пролитого мёда, разбросанных костей и объедков. Его взгляд упёрся в следы, оставшиеся на досках, будто хотел что-то в них разглядеть, понять, как теперь быть. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: не простит ей ни одного слова, ни одного взгляда — но и без неё не сможет.

Дочь Добрыни уже поднялась с пола, тяжело дыша, опираясь обеими ладонями о доски. Щёки у неё были мертвенно-бледные, губы дрожали, глаза мутно блестели, будто всё происходящее было сном или наваждением.

Кира, проходя мимо стола, оперлась ладонями о край — на коже осталась липкая смесь мёда и крови, след от сегодняшнего вечера. Спина её была прямая, взгляд — твёрдый, лицо бледное и упрямое.

Толпа не смела поднимать шум. Даже самые пьяные бояре замолчали, будто что-то невидимое держало их за горло. Только где-то в углу, в тени, кто-то хрипло сказал, словно подводя итог всему, что случилось.

— Вот это сила.

Кто-то другой прошептал:

— Не княжич спас — баба.

— Молчи, — ответили ему. — Жить хочешь?

Кира выдохнула и вытерла руки о подол.

— Всё, — сказала она тихо. — Её не трогать. Дать воды. Потом отвар.

— Да кто ты такая, чтобы приказывать? — буркнул один дружинник, но не двинулся.

— Та, кто умеет лечить. А ты стой, — ответила она.

Девушка на полу схватила Киру за руку.

— Не уходи, — прошептала она.

— Тише. Всё хорошо, — ответила Кира.

— Спасибо. Ты как мать, — прошептала девушка.

Кира не сказала ни слова, только коротко кивнула, и аккуратно, почти ласково, убрала с дрожащей руки девушки свои пальцы. Она стояла, чуть склонившись вперёд, в напряжённой тишине, где каждый шорох казался слишком громким.

Где-то за столом раздался сдавленный смешок, почти шёпот, но сразу же оборвался — все замерли, когда Владимир поднялся. Сначала его ладонь легла на стол, сильная, бледная, с сжатыми пальцами. Затем распрямились плечи, и, будто преодолевая тяжесть, он выпрямился весь, возвышаясь над остальными.

В руке его, туго сжатой, кубок тихо звякнул, обдав залу кратким звоном серебра — этот звук разнёсся по гриднице, сразу возвращая всех к молчаливому вниманию.

— Сядь, княжич, — сказал кто-то осторожно. — Всё ведь кончилось.

Он не ответил — только смотрел, взгляд его становился всё тяжелее, острее, и в этой тишине все замерли, словно воздух стал гуще и плотнее.

Кира кожей ощутила этот взгляд, жёсткий, тянущий куда-то внутрь, будто он пытался силой воли согнуть её, сделать послушной. В этом взгляде не было одной только злости — было что-то глубже, давящее, холодное, не оставляющее ей ни шага назад.

Владимир медленно сделал шаг вперёд — шкура под ногами сдвинулась, скользнула, раздался тихий, неприятный звук. Второй шаг — и люди вокруг будто бы сами собой расступились, спины сутулились, головы опускались, никто не осмелился задержать взгляд.

В центре гридницы остались только он и Кира — все остальные отошли, растворились