Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Фома гнал машину на пределе, выжимая из котла все соки. Гусеницы месили грязь, разбрасывая её веером на сажени вокруг, но вездеход пер вперед с упрямством носорога. На прицепной платформе, укрытое рогожей, ехало то, что должно было превратить этот бедлам в работающее предприятие: весы, ящики с реактивами и, самое главное, — аргументы силового характера.

Десяток казаков Савельева сидели на броне и на прицепе, нахохлившись, как мокрые орлы. В бурках, папахах, с винтовками за спиной и нагайками у пояса. Вид у них был такой, что местные заводские собаки, обычно брехливые до истерики, благоразумно поджали хвосты и растворились в подворотнях.

Когда «Ерофеич» вполз на заводской двор, работа встала. Местные пялились. Но если в прошлый раз они смотрели с любопытством дикарей, увидевших бусы, то теперь во взглядах читалась опаска. Казаки спрыгивали на брусчатку по-хозяйски, лязгая амуницией, и сразу же, без лишних команд, занимали ключевые точки: у ворот, у конторы, у складов.

— Прибыли, Андрей Петрович! — гаркнул Фома, спрыгивая с рычагов. Лицо у него было черным от копоти, одни зубы сверкали. — Степан всё собрал по списку. Даже бумагу гербовую положил, говорит, для солидности.

— Молодец, Фома. — Я пожал его руку. — Ты как раз вовремя. А то у нас тут диалог с местной интеллигенцией зашел в тупик.

— Тупик прошибем, — усмехнулся парень, кивая на казаков. — Ребята скучали. Им бы шашкой помахать, а то мышцы застаиваются.

— Шашки пока в ножны, — осадил я его. — У нас тут война другого рода. Психологическая.

И война эта, надо сказать, перешла в самую гнусную фазу.

После того как Демидов устроил разнос и уехал, открытый бунт прекратился. Никто больше не ломал весы кувалдой, никто не сыпал песок в подшипники. Завод затих. Но эта тишина была обманчивой, как болото под ряской.

Глава 3

Мастера перешли к тактике, которую в моем веке назвали бы «итальянской забастовкой».

Они делали всё. Абсолютно всё, что я говорил. Но делали это с такой показательной, идиотской исполнительностью, что хотелось выть.

— Взвесить тележку? Сию минуту, барин! — Илья Кузьмич лично, кряхтя, закатывал тачку на платформу.

Только вот «забывал» отцепить упряжь. Или ставил её криво, так что одно колесо было на земле. Или весы вдруг оказывались «не обнулены», потому что на платформу налип пуд грязи.

— Ох, недоглядел, старый дурак, — разводил он руками с невинным видом, от которого у Архипа дергался глаз. — Глаз-то замылился. Вы уж простите, Андрей Петрович. Наука ваша больно хитрая.

Или пробы.

— Пробу руды взять? Будет сделано!

И приносили. В ведре, залитым наполовину водой. Или ставили ящик с образцами под дырявую крышу, где за час всё превращалось в жидкую кашу, непригодную для анализа.

— Так дождик же, барин! — хлопал ресницами подмастерье. — Бог дал, мы и взяли. Вы ж не сказали, что сухую надо. Сказали — пробу. Вот она, проба-то.

Это изматывало почище открытой драки. Это была вата. Ты бьешь — рука вязнет. Ты орешь — они кивают и кланяются, а в глазах — пустота и фига в кармане.

Архип бесился страшно. Каждый вечер он возвращался в избу злой, как черт.

— Андрей Петрович, дозволь хоть одному в морду дать! — рычал он, меряя шагами комнату. — Ну сил же нет! Они ж издеваются! Я ему говорю: «Шлак спускай, передержка идет!», а он стоит, в носу ковыряется, на солнце щурится. «Дак ведь рано еще, по дедовским часам-то…». Я пока сам лом не схватил и летку не пробил — они б там всё застудили к чертям! Нянька я им, что ли? Сопли вытирать?

— Ничего, Архип, — я наливал ему чаю, в который щедро плескал «успокоительного» из фляжки. — Потерпим. Это агония. Они проверяют, у кого нервы крепче. Нам нужен результат. Железо.

— Да какое с ними железо… — махал рукой кузнец. — Гниль одна.

— Будет железо. Раевский уже развернулся.

Саша Раевский времени даром не терял. Пока мы с Архипом бодались с человеческим фактором, он оккупировал пустующий сарай неподалеку от домны.

Казаки выгребли оттуда вековой хлам, вымыли пол до скрипа (местные смотрели на это как на чудо: солдаты — и полы моют!), сколотили грубые, но крепкие столы.

Когда мы занесли туда ящики с оборудованием, сарай превратился в храм науки.

Весы под стеклянным колпаком сияли латунью. Ряды бутылей с кислотами, щелочами и реактивами выстроились на полках, как солдаты на параде. Спиртовки, реторты, тигли…

Посреди этой стерильной чистоты Раевский, в белом фартуке и очках, смотрелся как алхимик, готовящийся превратить свинец в золото. Или, по мнению местных, вызвать Сатану.

Первым делом он начал анализ входящего сырья.

— Андрей Петрович, вы только посмотрите, — позвал он меня, когда я заглянул в лабораторию.

На столе лежал журнал. Идеально расчерченные графы, ровный почерк.

— Вот эта куча, которую они называют «первый сорт», — Раевский ткнул пальцем в запись. — Содержание железа — тридцать процентов. Это пустая порода! Мусор! А вот уголь. Зольность такая, что его только в печке-буржуйке жечь.

Он поднял на меня взгляд, полный праведного гнева.

— Если раньше они просто воровали, то сейчас они саботируют саму химию процесса.

Но главным хитом нашей программы стал прибор, который Архип собрал накануне по моим чертежам.

Оптический пирометр.

Звучит гордо, выглядит странно. Латунная трубка с линзой, внутри — тонкая стальная нить, небольшая батарея и наша гордость — реостат, который мы сделали с Сашей с третьей попытки. Смотришь в трубку на раскаленный металл или пламя, крутишь колесико, пока нить не сольется по яркости с фоном. Потом смотришь на шкалу — и вуаля. Температура.

Когда Раевский впервые вышел с этой штукой к летке, работяги шарахнулись от него, как от прокаженного.

— Гляди! Гляди! — шептали в толпе. — Труба! Чернокнижник! Душу из огня высасывает!

Раевский невозмутимо приставил трубку к глазу, покрутил реостат, что-то записал в блокнот.

— Тысяча сто пятьдесят, — констатировал он громко. — Недогрев. Дутье слабое.

Илья Кузьмич, который стоял рядом украдкой перекрестился. Трогать «колдуна» они боялись — слово Демидова висело над ними дамокловым мечом, а теперь еще и казаки Савельева недвусмысленно поигрывали нагайками у входа в лабораторию.

Но сарай обходили по широкой дуге. Если нужно было пройти мимо, рабочие ускоряли шаг и отводили глаза, словно боялись,