Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Потому что без укола ты не слушаешь, — ответила она.

Добрыня, глядя вдаль, пробормотал:

— Женщина в пути — к перемене. А какая — не скажу.

— Перемена уже есть, — сказал княжич. — Меня выслали.

— Не выслали, — ответил Добрыня. — Отправили. Есть разница.

— Разницы нет, когда за спиной Киев, — отрезал Владимир. — Там осталась честь.

Кира подошла ближе.

— Хочешь — вернёмся? — спросила она.

— Глупости, — резко сказал княжич. — Куда? Под ноги Ярополку?

— Тогда перестань жалеть себя, — сказала Кира.

Владимир резко повернулся.

— Я себя не жалею, — ответил он.

— Тогда кого? — спросила она.

Княжич стоял молча, не проронив ни слова — только сжимал ладонью бортик ладьи, как будто в этом деревянном упоре искал хоть каплю устойчивости. Доска под пальцами была ледяная, шершавая, вся пропитанная влагой — по ней ползли крупные капли, стягивая холод в кости. Кожа побелела, ногти впились в дерево, но он не отпускал, будто только так можно было удержаться на плаву, не дать себе дрогнуть.

Добрыня стоял рядом, глядел на Владимира, потом перевёл взгляд на гребцов. Кивнул коротко — тот жест, что сразу воспринимался как команда, и весла заскрипели чуть быстрее, ладья пошла живее. Мышцы у гребцов вздулись под полотняными рубахами, дыхание стало громче, чуть слаженнее. Их тени поднимались и опускались в едином ритме, как сердце, бьющееся где-то внутри тёмного, сырого корпуса.

Вода за кормой разбивалась на мелкие волны, стелилась по реке пеной. Ладья уходила дальше от берега, и чем дальше, тем сильнее казался холод, а туман плотнее обнимал весь мир вокруг.

— Ровней! Весла держи! Смотри, чтобы не перекосило! — крикнул он.

Послышался плеск, ладья качнулась.

— Там за поворотом ещё видно Киев? — спросил кто-то из дружинников.

— Уже нет, — ответил другой.

Кира посмотрела назад. Берег уходил, медленно, будто тянул за собой нить.

— Исчез, — сказала она.

— Пусть, — ответил Владимир. — Пусть исчезает.

— А ты думал, что тебе легко будет? — спросил Добрыня. — Новгород не Киев. Там не поклонятся. Там спорить будут.

— Пусть спорят, — сказал княжич. — Я не их отец.

— Но князь, — напомнил Добрыня.

— Князь, которого им спустили сверху, — сказал Владимир, горько усмехнувшись. — Они будут смотреть и шептать: рабичич.

— Пусть шепчут, — вмешалась Кира. — Главное, чтобы слушали, когда говоришь.

Княжич взглянул на неё.

— А если не будут? — спросил он.

— Тогда говори громче. Но не криком. Делом, — ответила она.

Добрыня хмыкнул.

— Она права, — сказал он. — Там ухо у людей хитрое. Силу они видели всякую, а вот разум уважают редко.

— Я не хочу быть умным, — сказал Владимир. — Я хочу быть живым.

— Для начала доплыви, — ответил Добрыня.

Ветер усилился, парус хлопнул. Гребцы заматерились, поправляя рёбра ладьи.

— Береги курс! — крикнул один. — Течение тянет!

— Пусть тянет, — сказал княжич. — Главное, чтобы не назад.

Кира стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:

— Когда мы плыли сюда в первый раз, ты всё время молчал.

— Тогда я не знал, куда, — ответил Владимир.

— А сейчас знаешь? — спросила она.

Княжич глянул на север, где туман ложился над рекой плотным поясом.

— Нет, — сказал он. — Но знаю, откуда. И этого достаточно.

Добрыня сплюнул за борт.

— Вот и ладно, — сказал он. — Знать, куда — это дело потом. Главное, не потерять, кто ты.

— А кто я, дядя? — спросил Владимир.

Добрыня посмотрел прямо.

— Пока не знаю, — ответил он. — Посмотрим, кем станешь.

Гребцы подхватили ритм, вода била под борт. Ладья шла ровно, уверенно.

Кира посмотрела на Владимира — лицо жёсткое, глаза прищурены.

— Тебе страшно? — спросила она тихо.

Княжич не сразу ответил.

— Нет, — сказал он наконец. — Только холодно.

Кира положила руку ему на плечо.

— Будет теплее, когда ветер переменится, — сказала она.

— А если не переменится? — спросил Владимир.

— Тогда согреем сами, — ответила она.

Княжич кивнул.

— Держись крепче, — сказал он вдруг. — Сейчас порог.

Вода впереди заволновалась, ладья качнулась, плеснула через край. Гребцы закричали, но держали ритм.

— Ещё раз! — крикнул Добрыня. — Держи нос!

Владимир резко схватил Киру за руку, пальцы у него были горячие, чуть дрожащие — не от страха, а от слишком крепкого напряжения. В этот момент ладья вдруг нырнула в волну, накренилась, пошла боком, потом плавно выровнялась, вода плеснула через борт, окатила сапоги ледяным привкусом. Всё смешалось — плеск, стук досок, рёв ветра, крики гребцов, тяжёлый запах сырого дерева и дыма.

Кира замерла, стиснула его ладонь, почувствовала, как трясётся тонкая кость у него под кожей. Потом ладья выровнялась, вошла в ровное течение, и мир вокруг стал чуть тише, чуть безопасней, будто сама река дала им на миг передышку.

— Видишь? — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух. — Мы плывём.

Княжич не сразу ответил, долго смотрел вперёд, туда, где туман уже съедал берег, где ни одной детали прошлого больше не было видно.

— Вижу, — сказал Владимир глухо. — Теперь назад не будет.

Кира только кивнула, глаза её были ясные, спокойные, как будто в этом не было ничего страшного.

— И хорошо, — ответила она, с трудом улыбнувшись.

Владимир сжал её руку крепче, не отпуская — даже когда ветер поднимал брызги, даже когда холод пробирал до костей. Ладья шла по течению, волны расступались, а река втягивала их в себя всё глубже, унося туда, где за густым туманом, где-то на краю чужой земли, начиналась их новая, другая жизнь.

Глава 33. Запах свободы и смолы

Ладья тяжело ударилась о скользкий настил пристани, будто чья-то сильная рука с досады и злости ударила по голым рёбрам, сдавив воздух. Влажная волна с тихим плеском прорвалась между неаккуратно сбитыми досками, взметнулась и, не щадя, окатила мутной водой сапоги. Волхов простирался перед ними — угрюмый, широкий, ещё не освободившийся до конца от зимнего плена: у самого берега застыли рваные клочья льда, в которых отражалось мутное утреннее небо.

Холодный, прожорливый воздух ворвался в лицо с настырством