Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Тише, — Владимир поднял руку. — Я не хочу разговоров. Ни про род, ни про яму.

Добрыня хмыкнул, но замолчал.

— Княже! — крикнул кто-то с пристани. — Третий ящик с серебром нашли под навозом, весь сырой!

— Выкини к чертям, — рявкнул Владимир. — Не понесу гниль на ладью!

— Это же серебро! — растерялся слуга.

— Тогда суши! — отрезал княжич. — Хоть в печь засунь!

Слуга побежал обратно, скользнув по грязи. Кира тихо сказала.

— Ты их сейчас всех выжжешь. Они же не виноваты.

— Они не виноваты, — повторил Владимир, — а я виноват?

— Ты княжич, — ответила она. — У тебя нет права на истерику.

Княжич резко обернулся.

— Ты говоришь, будто ты княгиня, — сказал он.

— Я твоя жена, — спокойно ответила Кира. — Значит, мне жить там же, где и ты. И если ты рухнешь, меня похоронят рядом.

Владимир открыл рот, но слов не нашёл. Добрыня кивнул ей одобрительно.

— Умеет, — пробормотал он. — Вот так и надо с князьями — прямо в лоб.

— Дядя, — процедил Владимир, — иди к ладьям, смотри, чтобы весла проверили.

— Уже посмотрел, — сказал Добрыня. — А теперь смотрю, чтобы ты голову не потерял раньше, чем плыть начнёшь.

— Добрыня…

— Ладно, молчу, — отмахнулся он.

Владимир подошёл к стене, где лежал его меч, взял его и провёл пальцем по лезвию.

— В Новгороде меня будут считать чужаком, — сказал княжич глухо. — Сын рабыни, князь из Киева, посланный сверху. Они не примут.

— Тогда заставь их, — ответила Кира. — Только не страхом.

— А чем же, травами твоими? — спросил он.

— Головой, — сказала она. — Ты умнее, чем сам о себе думаешь.

Княжич усмехнулся коротко.

— Скажи это ещё раз, может, поверю, — сказал Владимир.

— Поверишь, когда начнёшь слушать, — ответила Кира.

Добрыня не удержался.

— Э, не доводи его, девка. Он сейчас не муж, а узел из нервов.

— Пусть развяжется, — сказала Кира. — Иначе нас всех потянет ко дну.

— Хватит! — резко сказал Владимир. — Все! Делаем, что надо. До заката всё должно быть готово.

Княжич пошёл к воротам, крича по дороге:

— Проверить весла! Вынести оружие! Третью ладью не грузить — трещит, я слышал!

Слуги сразу бросились выполнять, не споря — кто-то схватил моток верёвки, кто-то начал трясти меха, выжимая воду, чтобы хоть немного высушить. Воздух наполнился суетой, обрывками команд, резким стуком по саням, хриплым кашлем — всё это смешивалось в общий гул, от которого звонко отдавалось в висках.

Кира осталась стоять у своего сундука, не двигаясь, чуть в стороне от всей этой спешки. Рядом в груде вещей — горсть книг с потертыми корешками, мешочек с солью, полотняная рубаха, аккуратно сложенная поверх — её маленькое имущество, чужое среди грубых, громоздких поклаж. Она держалась спокойно, взгляд упрямо скользил по замятой крышке сундука, но пальцы нервно сжимали край, будто боялась, что и это вот‑вот отнимут.

Добрыня подошёл ближе, остановился так, чтобы их разговор не слышал никто из суетящихся слуг. Его шаги были мягкие, осторожные, но плечи напряжены, в движениях сквозила тревога. Он понизил голос — шёпот был глухой, хриплый, будто он говорил о вещах, которые нельзя обсуждать ни при ком.

— Он переживёт. Просто ему больно, что отец выкинул как ненужное.

— Я знаю, — ответила Кира. — Только боль не оправдывает злость.

— Злость — это топливо, — сказал Добрыня. — Без неё не дойдёт.

— А если сгорит раньше, чем дойдёт? — спросила она.

Добрыня пожал плечами.

— Тогда хоть ярко загорится, — ответил он.

Владимир вернулся, лицо запорошено пеплом, глаза усталые.

— Всё готово, — сказал княжич. — Уходим к вечеру.

— А если буря? — спросила Кира.

— Буря уже была, — ответил Владимир. — Там, в тереме. Теперь только ветер.

Она посмотрела ему вслед, когда княжич снова ушёл к людям, и тихо шепнула.

— Это не ссылка. Это шанс.

Добрыня рядом хмыкнул.

— Если доживём — может, и шанс, — сказал он. — Если нет — могила приличная будет, северная.

Он усмехнулся, но глаза его были серьёзные. На пристани кричали.

— Отчаливаем к вечерней звезде!

И шум, и звон, и топот множества ног — всё слилось в один сплошной гул, словно сам воздух гудел под давлением чужих голосов и невысказанных мыслей. Мир вокруг был полон дыма, тревоги, терпкого запаха сожжённой смолы и тоски по дому, который не вернуть.

Ладья раскачивалась на медленных волнах, у самого борта вода мерно билась, густо, с низким гулом, будто где-то под досками билось огромное сердце — неутомимое, тяжёлое, ведущее их вперёд. Весла скрипели, каждое движение отдавалось по всему корпусу глухой дрожью. Воздух был тяжёлый, влажный, всё вокруг пропитано гарью от костров, что курились где-то на берегу, терялись в тумане и быстро становились частью однообразной сырой пустоты.

Берега медленно отступали, сначала размывались в дымке, потом исчезали совсем, как будто туман поглощал их, стирал все очертания, оставляя только воду и неясные силуэты вдали. Всё, что было родным, исчезало за завесой — неразличимо, недосягаемо.

Владимир стоял на носу ладьи, высокий, прямой, руки сцеплены за спиной так крепко, что костяшки побелели. Плащ его хлопал от порывов ветра, то прижимаясь к спине, то развеваясь, словно парус, — в нём был весь его упрямый характер. Лицо у него было напряжённое, взгляд упёртый, направленный куда-то вдаль, где не было ни солнца, ни пути, только бесконечная серая вода и муть впереди.

— Держи ровно, — бросил княжич, не оборачиваясь. — Влево не тяните.

— Ветер боком, княже! — крикнул гребец. — Течение давит.

— Держи, я сказал! — голос резкий, почти срывающийся.

Добрыня подошёл, глядя на воду.

— Зачем орёшь? — спросил он. — Люди не глухие.

— Пусть слышат, кто командует, — ответил Владимир.

— Командир тот, кто ведёт, а не тот, кто орёт, — буркнул Добрыня.

Кира стояла за его спиной, обхватив плечи плащом. Ветер забирался под ткань, пах холодом и смолой.

— Пусть кричит, — тихо сказала она. — Лучше кричит, чем молчит.

Владимир обернулся.

— Я слышал, — сказал княжич.

— Хорошо, — ответила Кира. — Значит, не оглох от злости.

Он усмехнулся коротко, без веселья.