Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Крики смешались, зазвенели, как рой озлобленных ос. Кто-то с силой заорал «Робичич!», и этот выкрик вдруг подхватили десятки: разнёсся по всему дворищу, заглушил даже звон колокола.

— Робичич! Робичич! — гул стоял над дворищем, будто тысячи голосов сплелись в один, тяжёлый и злобный, отбивающийся эхом от мокрых стен.

Владимир вспыхнул, кровь прилила к щекам, лицо стало багровым, рука рванулась к мечу — пальцы побелели на рукояти, взгляд стал острым, как сталь.

Добрыня тихо, но крепко схватил его за запястье, не отпуская ни на миг.

— Не здесь, княже, — прошептал он ему на ухо, дыхание горячее, рука сильная. — Не сейчас. Грязью задавят, запинают в этой толпе.

— Отпусти, — прошипел Владимир, сжимая зубы, — я им покажу, кто тут...

— Убьют, — жёстко оборвал Добрыня. — Ты один, а их — сотни. Здесь не меч нужен, а холодная голова.

Посадник вышел вперёд, встал у самого помоста, глядел в упор — глаза серые, колючие, голос твёрдый:

— Видишь, княже? Народ говорит. Не ты один тут власть имеешь. Здесь всё решают вместе.

— Я власть имею от крови! — рявкнул Владимир, едва не сорвался, шагнул вперёд, кулак сжал, губы дрожали. — Не от ваших криков!

— Кровь — не закон, — спокойно ответил посадник. — Закон здесь вече. Кто скажет громче, за тем и правда.

Толпа загудела, шум стал одобрительным, кто-то крикнул из задних рядов:

— Пусть сам соль носит, если так хочет!

— Да у него руки-то не знают, что такое лопата! — раздался смех, и снова хлынуло. — Робичич!

Владимир резко шагнул вперёд, но Добрыня крепко удержал его за плечо, не давая двинуться дальше. Толпа стянулась ещё плотнее, шум не стихал, гул стоял, как буря, готовая вот-вот сорваться.

— Княже, ради Перуна, не тронь меч, — прошептал Добрыня, голос у него дрожал, но рука держала крепко.

— Да я... — начал было Владимир, взгляд метался, рука всё ещё тянулась к поясу.

— Не тронь! — уже грубо прошипел Добрыня, сжал пальцы сильнее. — Не дай им повод! Здесь тебе не княжий двор.

Посадник стоял, скрестив руки на груди, взгляд твёрдый, в голосе не было ни страха, ни уважения — только холодная уверенность:

— Ну что, княже? Пошлины свои назад возьмёшь? Или думаешь, силой возьмёшь у Новгорода?

Владимир стиснул зубы, лицо стало ещё бледнее, подбородок вздрогнул.

— Я не отступлю, — выдавил он сквозь зубы.

— Значит, и вече не уступит, — спокойно ответил посадник, не повышая голоса. — Станет голодно — ты первый уйдёшь, а мы останемся.

— Посмотрим, — прошипел Владимир, кулак сжался до боли.

— Посмотрим, — сдержанно кивнул посадник, глаза не отводил.

Толпа снова загудела, шум стал гуще, злее. Кто-то запустил в сторону помоста ком грязи — тот ударил по сапогу Владимира, брызги разлетелись по доскам.

— Пошёл прочь, робичич!

— Нам своих хватает, без киевских поучителей!

Добрыня шагнул вперёд, плечом загородил Владимира, словно заслоняя от ярости и презрения толпы.

— Всё, княже. Хватит, — тихо сказал он, взгляд в сторону, рука крепко держит за локоть. — Уходим.

— Я не... — начал было Владимир, но Добрыня резко перебил:

— Уходим! Сейчас же.

Владимир бросил взгляд вниз — в эти искажённые яростью лица, в сотни глаз, полных недоверия, злобы, подозрения. Грязь хлюпала под сапогами, слова летели, как камни.

Он сплюнул в сторону, коротко кивнул, сжал плечи и, не оглядываясь, шагнул прочь с помоста.

— Запомните, — крикнул он через плечо, голос звенел, будто рвался сквозь дождь, — день придёт — вы сами просить станете!

Толпа захохотала — смех был злой, хриплый, будто выворачивал воздух. Кто-то выкрикнул:

— Просить? У тебя? Разве что головы на плахе не снесёшь!

— Иди к своей матери, робичич, — крикнули из задних рядов. — Там тебе и место!

Добрыня крепко взял Владимира за локоть, потянул вниз, через мутную грязь помоста.

— Не оглядывайся, — шепнул он быстро, затаив дыхание. — Не дай им видеть, что тебя задело.

— Задело, — сквозь зубы процедил Владимир, шагал тяжело, но не сбавлял шага. — До костей.

— Потом, — коротко бросил Добрыня. — Сейчас — шагай, не останавливайся.

Они шли к выходу, по щиколотку в жиже, грязь всасывала сапоги, отрывистый звон вновь ударил с помоста — кто-то нарочно бил в колокол, будто гнал их со двора, провожал этим смехом.

Толпа гудела, как осиное гнездо, голоса не смолкали ни на миг, пока Владимир с Добрыней не скрылись за воротами дворища.

Только у самой стены Добрыня выдохнул.

— Теперь понял, где ты?

— Понял, — глухо отозвался Владимир, взгляд стеклянный, губы побелели. — В болоте. Среди тех, кто решил: князь — ровня, а не хозяин.

— Не болото, — буркнул Добрыня, оглянулся на ворота, на грязные следы, — вольный город, княже. Тут иначе не выйдет.

— Вольный… — усмехнулся Владимир, но улыбка была злая, вымученная. — Пока не почувствует твёрдую руку.

Добрыня посмотрел на него внимательно, в голосе была усталость, как у человека, который слишком многое повидал:

— Только не торопись, княже. Тут руку скорее откусят, чем пожмут.

Владимир не ответил, только смотрел на вечевой колокол, что звенел вдалеке — в этом звуке слышалась насмешка, и вся площадь будто выдыхала: «Ты чужой».

«Они смеются, — подумал он, чувствуя, как что‑то тяжелеет внутри. — Смех — хуже крика. Но скоро посмотрим, кто будет смеяться последним».

Дверь с грохотом ударилась о стену — сверху посыпалась серая, тяжёлая пыль. Владимир вошёл в терем тяжело, будто зверь, который попал в западню: плечи расправлены, дыхание резкое, сапоги до верха забрызганы грязью, плащ висел мокрый, слипшийся. Рука так сжимала пояс, что побелели костяшки — будто собирался переломить ремень пополам.

Первым делом он схватил ближайший стул, с размаху метнул о стену — дерево треснуло, ножка, отлетев, ударилась о лавку, отскочила и осталась валяться подле стены. Слуги, что толпились у печи, сразу пригнулись, прижались к стене, глаза у них стали круглыми, как у испуганных птиц.

— Эти псы! — закричал Владимир, голос его сорвался, захрипел. — Эти, мать их, смерды!

Он подскочил к столу, одной рукой опрокинул его, кубки покатились по полу, мёд хлынул тёмной лужей, смешался с грязью, принесённой на сапогах, всё