Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Пики на пехоту ставь! — выкрикнул уже на вполне сносном русском Григорий Хмельницкий, в недавнем прошлом всего лишь кабо под командованием капитана Тино Колладо, а теперь сам капитан да ещё и с приличными перспективами, которые открылись ему после того, как он сменил веру, став православным. — Малым шагом, вперёд… Марш!

И пикинеры его привычно, как под Торжком и под Тверью, пошли на врага, нацелив в них хищные жала долгих спис.

Напиравшие с боковых улиц рейтары то и дело рассекали единую толпу казаков на отдельные части, словно громадного змея из сказок по кускам рубили. Змей же этот огрызался из пистолетов и пищалей, отмахивался стальными клинками казацких сабель. Да, жертвы были, да лилась кровь, однако до настоящего бунта, который распахивается во всю ширь русской души, так и не дошло. Разделённых, дезорганизованных казаков начали вязать, иные же побежали прочь, таких не ловили особо, давая понять, что новый царь готов щадить и миловать тех, кто не станет и дальше против него бунтовать.

— Не тронь тех, кто бежит! — повторял раз за разом тульский дворянин Владимир Терехов, воевода целого рейтарского полка. Он снова сменил службу, вернувшись в рейтары, но теперь уже старшим из начальных людей. — Пущай бегут побольше! Пущай знают, тех, кто бежит, не трогают!

И казаки в самом деле, видя, что разбегающихся не трогают ни рейтары ни пикинеры спешили затеряться в московских переулках, даже рискуя заблудиться. Сейчас им было куда важней поскорее скрыться с глаз врага, а там уж кривая выведет — не впервой.

* * *

Мы поднялись на то самое памятное крыльцо, с которого объявили об избрании царя, и прошли в празднично убранный придел Успенского собора. Теперь здесь не было никаких кресел для князей с боярами и лавок для дворян и земских выборных, все стояли как и положено по обе стороны от той короткой дороги к возвышению с шапкой Мономаха, рядом с которой ждал меня архимандрит Варлаам в сопровождении отца Авраамия и моего дядюшки, теперь уже митрополита Тверского, занявшего опустевшее со смертью Гермогена место. Теперь уже не царственного, но в самом скором будущем быть ему патриархом, как я и обещал. Филарет же покинул Москву и сидел сейчас в Ростове, где, наверное, уже плёл против меня заговоры, но пока об этом думать рано. Были в соборе и представители от всех сопредельных и не только сопредельных держав. От Литвы приехал сам Лев Сапега, пускай и старый уже, он отважился на такое путешествие. От Пруссии был граф Вольрад фон Вальдек, знакомый мне по совместной кампании против Сигизмунда Польского и коронации Сигизмунда Прусского. Шведов представлял Делагарди, занимавшийся делами в Великом Новгороде, который после присяги Густава Адольфа снова возвращался в Русское царство, генерал улаживал в городе последние дела, однако пропустить мою коронацию уж точно не мог. Присутствовал тут и Джером Горсей, представитель Московской кампании не имел права пропустить такое мероприятие. Не признававший меня русским царём Сигизмунд Польский, само собой, никого не отправил, однако был на коронации моей и куда более важный посол, нежели мог приехать из Польши. Иосиф Грегори, которого у нас окрестили Юсуфом Грегоровичем, ехавший из Персии обратно в Священную Римскую империю вместе с персидским посланником Мурши Кулыбеком, решил задержаться ненадолго в Москве, чтобы передать весть своему владыке о том, что своими глазами видел венчание на царство нового правителя России.

— Имей страх Божий в сердце и сохрани веру христианскую греческого закона чистой и непоколебимой и соблюди царство твое чисто и непорочно, такое же как принял его от Бога, и люби правду и милость и суд правый, и к послушным милостивое, ко святой же и соборной церкви и ко всем святым церквам имей веру и страх Божий и воздавай честь, потому что в ней, царю, второе порожен есть от святые купели духовным святым порожением, и ко святым честным монастырям великую веру держи по данной тебе от Бога царской власти, к нашему смирению и ко всем своим огомольцем о стем, — завёл хорошо поставленным голосом архимандрит Варлаам поучение царю, которое следовало прочесть целиком, прежде чем передать мне шапку Мономаха, чтобы я сам возложил её себе на голову.

Продлится это поучение весьма и весьма долго, и потому я был рад, что меня поддерживают с двух сторон, иначе бы точно завалился под тяжестью царского одеяния.

* * *

Астрахань удивительно легко выдала Заруцкого и Марину Мнишек. Я отправил туда самых верных людей во главе с князем Пожарским и известной частью войска. Конечно, в Москве ещё пошаливали разбежавшиеся после бунта казаки, но с ними легко справлялись стрельцы, так что в первый поход я мог отпустить достаточно сильное войско. В основном конное, хотя по основательно замёрзшим рекам ехали санные обозы с пехотой — всё теми же пикинерами и самопальщиками, перевёрстанными в стрельцы — и конечно же несколькими пушками большого государева наряда. Едва ли не теми же самыми, какими Грозный брал Астрахань в своё время. Руководил осадной артиллерией, конечно же, незаменимый Слава Паулинов, поднявшийся на старости лет до дворянина московского, а потому имевшего уже немалый вес в войске.

Никакой осады не было. Да и Заруцкий сидеть в городе не стал, понимая, что не может собрать войско, ведь после того, как казаков пощадили в Москве, отправив на Дон грамоту о полном помиловании и примирении, принятую ещё Земским собором, станичники больше не спешили идти под знамёна «истинного царевича Ивана Димитрича», как именовал в своих прелестных письмах атаман Ивашку-ворёнка, малолетнего сына Марины Мнишек. Сбежав из Астрахани, он бросился не на Дон, где шансов поднять казаков у него уже не было, а на Яик, тогда ещё не звавшийся Уралом, вот там-то его и поймали. Привезли в цепях в Астрахань вместе с Мариной Мнишек и ничего не понимающим двухлетним мальчишкой Иваном. Из Астрахани обоих ещё до первых оттепелей доставили в Москву, так сказать, пред мои светлы очи.

Я тогда ещё не был царём, с венчанием торопиться не следовало, нужно было подготовиться к такому делу со всей серьёзностью и обстоятельностью, показывая, что никуда не спешу, потому как власть моя прочна и без этого. Показуха, конечно, в чистом виде, но без неё никак.

Заруцкого я знал