"Фантастика 2026-94". Компиляция. Книги 1-22 - Николай Владленович Басов

— Игорь, — позвал Колеватов, когда они вышли на пологий склон, защищённый с трёх сторон невысокими каменными грядами. — Может, здесь встанем? Темнеет уже. Люду мы всё равно не нашли. А завтра с утра…

Дятлов остановился. Огляделся. Место было не лучше и не хуже любого другого — ровная площадка, снег глубокий, ветер почти не чувствуется из-за камней. Идти дальше не имело смысла — все вымотались до предела.

— Хорошо, — сказал он. — Разбиваем лагерь здесь.

Палатку ставили молча, быстро, без обычных шуток и перебранок. Руки двигались автоматически — вбить колышки, натянуть брезент, закрепить растяжки. Зина Колмогорова, бледная, с красными от холода щеками, помогала Слободину утрамбовывать снег у входа. Тибо-Бриньоль и Кривонищенко возились с примусом, пытаясь разжечь его в сгущающихся сумерках. Колеватов, как всегда, достал фотоаппарат, но сделал всего один снимок — палатка на фоне темнеющего неба — и убрал обратно. Не до фотографий было. Артём сидел на рюкзаке в стороне, смотрел, как ребята работают, и думал. Думал о том, что знает, чем это кончится. Думал о том, что не может ничего изменить. Думал о Люде — где она? Жива ли? Или уже лежит где-то в снегу, и её лицо обветривает мороз?

— Эй, — окликнул его Дятлов. — Ты чего сидишь? Помогай давай.

Артём поднялся. Нога стрельнула болью, но он стиснул зубы и пошёл.

Внутри палатки, когда её наконец поставили, было тесно, но тепло. Девять человек — в одном брезентовом мешке. Спальные мешки вплотную, рюкзаки в ногах, в центре — примус, на котором грелся котелок с чаем. Пахло тушёнкой, сухарями, потом и дымом. Ужинали молча. Говорили мало — о том, сколько километров осталось до Вижая, о том, что завтра нужно встать пораньше, чтобы успеть до темноты. О Люде не говорили. Будто её никогда и не было с ними и от этого становилось особенно жутко.

— Я спать, — сказал Кривонищенко, залезая в спальник. — Завтра тяжёлый день.

Один за другим ребята начали укладывались следом. Золотарёв, самый старший из группы, сидел у входа, курил, выпуская дым в щель между пологами. Дятлов проверял снаряжение, что-то записывал в блокнот карандашом. Артём не ложился. Он сидел, прислонившись спиной к стенке палатки, и смотрел на ребят. В куртке, в шапке, в перчатках.

— Ты спать не будешь? — спросила Зина, выглядывая из спальника.

— Не хочется, — ответил Артём. — И зябко что-то. Я если что в своей одежде покемарю, так теплее.

— Ну смотри, — Зина пожала плечами и отвернулась.

В палатке было относительно тепло — градусов пять, наверное, выше нуля. Девять тел грели воздух, примус ещё не остыл. Но Артём действительно мёрз. Только не снаружи — изнутри. Какой-то холод, которого он не мог объяснить, разливался по венам, забирался под кожу, сковывал мышцы. “Они не знают, — думал он, глядя на спящих ребят. — Они спят, а я знаю. И ничего не могу сделать”.

Он не спал. Он ждал. Он прислушивался к каждому шороху, чтобы понять, когда придёт опасность.

Ночь навалилась тяжёлая, чёрная, без единой звезды. Ветер за стенами палатки то затихал, то налетал порывами, заставляя брезент хлопать и вздрагивать. Где-то далеко, за горами, глухо ухало — то ли снег скатывался по склону, то ли что-то другое. Артём продолжал бодрствовать, прислушиваясь к дыханию ребят, к скрипу снега под порывами ветра, к собственному сердцу, которое колотилось где-то у горла. И ждал. Сон медленно, но неуклонно начал одолевать и его, ему показалось он только на минуту закрыл глаза. Но даже сквозь опущенные веки внезапно ощутил бьющий сквозь брезент палатки яркий свет. Сначала решил, что это вышла Луна, но её на небосклоне не было, свет шёл от источника какой находился снаружи. После, он преобразовался в слабый голубоватый свет, какой просачивался сквозь ткань, делая её полупрозрачной. Артём замер. Он узнал этот свет. Видел его во сне прошлой ночью.

“Началось”, — подумал он.

Потом пришёл звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гудение огромной машины, работающей где-то глубоко под землёй. Гул нарастал, становился плотнее, тяжелее, давил на уши, на грудь, на глаза. Артём почувствовал, как у него заложило нос и уши словно его резко подняли вверх.

— Что это? — раздался сонный голос Колеватова. — Кто гудит?

— Не знаю, — ответил Дятлов. Он уже сидел, нащупывая в темноте спички. — Может, ветер в камнях…

— Это не ветер, — сказал Золотарёв жёстко. — Я такое слышал на войне. Когда “Катюши” работали. Но здесь… здесь нет никаких “Катюш”.

Свет снаружи снова становился ярче. Теперь уже все проснулись. Сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на светящийся брезент. Кто-то — кажется, Слободин — тихо выругался. Зина Колмогорова вцепилась в рукав Дятлова, побелевшими пальцами.

— Игорь, мне страшно, — прошептала она.

— Не бойся, всему есть рациональное объяснение…— ответил он, но голос его дрогнул.

А потом началось самое странное. Палатка… шевелилась. Не от ветра — от чего-то другого. Брезент колыхался, будто кто-то огромный и невидимый гладил его снаружи, вдавливал внутрь, тянул во все стороны, словно пробуя сорвать её с места. Воздух внутри стал плотным, тяжёлым, его трудно было вдохнуть.

— Выходим, — скомандовал Дятлов, хватаясь за полог. — Быстро, все на улицу!

— Стойте! — крикнул Артём, перекрывая нарастающий гул. — Не выходите! Снаружи может быть опасно!

— Опасно? — переспросил Кривонищенко, уже наполовину высунувшийся из спальника. — А здесь, по-твоему, безопасно?

— Послушайте меня! — Артём вскочил, забыв о больной ноге. — Я не знаю, что это, но я знаю, что если вы выйдете сейчас, это станет гибелью для вас.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тибо-Бриньоль, и в голосе его прозвучало не недоверие — страх.

— Знаю, — сказал Артём. — Просто знаю, я ведь предупреждал вас, что у меня плохие предчувствия… А теперь доверьтесь мне. Пожалуйста!

Дятлов замер с рукой на пологе. Он смотрел на Артёма, и в его глазах металась борьба — командирская привычка действовать против животного ужаса, который скручивал внутренности.

— Пять минут, — сказал он. — Ждём пять минут. Если не прекратится — выходим.

— Оденьтесь в тёплые вещи,— Сказал Артём— на улице сильный мороз и ветер. Свет снаруши стал невыносимо ярким — даже сквозь брезент он резал глаза, заставлял щуриться, отворачиваться. Гул перешёл в вибрацию — мелкую, противную, которая дробила