Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Без доверия — тоже, — ответила она просто.

Он посмотрел на неё внимательно, усталость во взгляде смешалась с интересом, будто впервые за долгое время он слушал не как князь, а как человек, который хочет понять, как жить в новом городе.

— Значит, мне надо быть мягче? — спросил он, с усталой усмешкой.

— Нет, — ответила она спокойно, сдвинула свечу ближе к доске, чтобы было видно линии. — Умнее.

Он кивнул, задержался взглядом на её лице.

— Знаешь, когда ты так говоришь, — медленно начал Владимир, — мне кажется, будто ты не просто из будущего. А как будто тебя кто-то прислал, чтобы меня мучить.

— Почти угадал, — усмехнулась она, огонь свечи отразился в её глазах.

— И не отказываешься?

— Нет, — сказала Кира, чуть склонив голову. — Я привыкла быть неудобной.

Он провёл ладонью по доске, уголь размазался, линии стали нечеткими.

— Тогда держись рядом, — сказал он. — Мне такие нужны.

— Нужны — не значит, слушаешь, — напомнила она.

— Начинаю, — глухо сказал он, посмотрев на свои руки.

— Поздно не будет?

Он взглянул в окно: река темнела, ветер гнал дым от лучины, ночь становилась плотной, почти вязкой.

— Пока Волхов течёт — не поздно, — произнёс он, тише прежнего.

Она кивнула, подошла ближе, взяла из его руки уголь, не спрашивая.

— Тогда слушай, — сказала Кира, и нарисовала новую линию, чуть севернее прежней. — Вот отсюда караваны смогут уходить в обход болота. Быстрее, безопаснее, меньше потерь.

Он наклонился, посмотрел на линию, потом — на неё.

— Вот за это тебя бы точно не отпустили в Киев, — сказал он, в голосе прозвучало и уважение, и грусть.

— Я туда и не вернусь, — тихо ответила она.

— И не хочешь? — спросил он, не отводя взгляда.

— Хочу, — выдохнула она. — Но не могу.

Он смотрел на неё долго, внимательно, будто искал в её глазах то, чего нельзя прочесть ни в одной книге, ни на одной карте.

— Тогда сделаем здесь свой Киев, — сказал он, с той странной усмешкой, когда в голосе больше надежды, чем шутки.

— Без князей? — спросила она, сдержанно, будто испытывала его.

— С князьями, — усмехнулся он шире. — Но хоть с толком, не как там.

Она поставила уголь на край стола, стряхнула пыль с пальцев.

— Тогда начни с простого, — сказала она. — Не ломай мебель, когда злишься.

Он фыркнул, чуть повёл плечом.

— Опять учишь, — бросил он, но в голосе уже не было прежней злости.

— А кто-то должен, — просто ответила она.

Он усмехнулся, но теперь мягко, даже благодарно, как человек, который вдруг осознал, что не один.

— Ладно, учи, — сказал он. — Только если я всё‑таки буду слушать, не зазнаешься?

— Уже поздно, — улыбнулась Кира, взгляд её стал теплее.

Он рассмеялся, по-настоящему, глухо, но светло — этот смех отозвался под самым потолком, будто пробил дыру в напряжённом воздухе.

На столе уголь был размазан, линии на доске неровные, но живые, пересекающиеся — между ними осталось место, где их пальцы встретились, будто так и было задумано.

За окном Волхов глухо плескался в темноте, вода уходила вдаль, и в светлице впервые за долгое время не было ни крика, ни злости — только два голоса, решающих не власть, а дорогу, которую можно пройти только вместе.

Глава 35. Ткань из слухов и трав

В светлице стояла тёплая, душная мгла, будто сам воздух медленно тлел в полутьме между закопчёнными стенами. Запах мёда, томно-тягучий, мешался с густым, резким духом сушёных трав — ромашки, мяты, зверобоя; их тени висели на толстых нитях под самым потолком, спускаясь вниз едва заметной дымкой. Лёгкое движение, едва различимое в полумраке: Кира склонилась над тяжёлой ступой, глубоко вдавленной в доски лавки у стены, и старательно, будто в молитве, растирала корень девясила — сухой, жёсткий, с горьковатым запахом, который ещё больше сгущал пряный воздух светлицы.

По другую сторону лавки, вдоль стены, сидели девушки; их лица были почти скрыты в тени, а руки слаженно и неумолимо двигались, вытягивая ровную, тугую нить из бесконечной пасмы. Шуршание веретён рождало странную, убаюкивающую мелодию — на этом фоне молчание становилось почти тяжёлым, как густой воск, затёкший в угол.

Дверь светлицы вдруг дрогнула, как будто осторожно испуганный ветер коснулся её; створка чуть приоткрылась, впуская узкую полоску дневного света. В проёме показалась полная женщина — плотная, с грузным станом, кутающаяся в потёртый тёплый платок, который закрыл её подбородок почти до глаз. Лицо её было болезненно-бледным; глаза казались налитыми — красные, с мутным блеском, будто после долгой, утомительной ночи. Под ними залегли синеватые тени, и эта усталость, не спрятанная ни платком, ни тугим узлом на затылке, делала всю её фигуру медлительной, грузной и чем-то трогательно беззащитной.

— Можно ли войти? — спросила она осторожно.

— Можно, — ответила Кира, не поднимая головы от работы. — Садись, пожалуйста.

Женщина присела на лавку осторожно, сложив руки на коленях.

— Ты являешься женой посадника? — спросила она.

— Да, я княгиня, — подтвердила Кира.

— Как тебя зовут? — продолжила женщина.

— Меня зовут Кира, — ответила та. — А тебя как зовут?

— Меня зовут Домна, — сказала женщина.

— Что тебя беспокоит? — спросила Кира.

— Боль внизу живота, — ответила Домна, смутившись. — Тянет так, словно там лежит камень, и иногда боль настолько сильна, что я не могу выпрямиться.

Кира вытерла руки полотенцем и подошла ближе к женщине.

— Как давно начались эти боли? — спросила она.

— Примерно неделю, а может быть, и дольше, — ответила Домна. — Я уже перестала считать дни.

— Была ли у тебя лихорадка? — уточнила Кира.

— Нет, лихорадки не было, только слабость, — сказала Домна.

— Были ли у тебя недавно роды?

— Нет, уже прошёл год с тех пор, как я рожала, — ответила женщина.

Кира кивнула, задумавшись.

— Когда боль усиливается — после еды или перед ней? — спросила она.

— После еды, — ответила Домна. — Особенно если я ем мясо.

— Твой муж любит мясо?

— Очень любит, — подтвердила Домна. — Он не может прожить