Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Речка Фомиха, — начал я. — Небольшая, вроде бы неприметная. Но там россыпи такие, что лопата звенит. Пространство между Телецким озером и Абаканом. Бассейны Чарыша, Ануя и Песчаной.

Николай встал. Он подошел к карте и встал рядом.

— Песчаная? — переспросил он, щурясь на мелкие надписи. — Там сейчас глухомань.

— Глухомань, Ваше Высочество. Но именно в глухомани лежат главные сокровища.

Я повел пальцем дальше, очерчивая невидимые границы будущих приисков.

— Земли между Бией и Мрассой. Там золото лежит не глубоко. Его можно мыть. Много мыть. Не киркой долбить породу, как здесь, на Урале, а брать пески.

Мой голос креп, наливался уверенностью. Я видел эти места. Я помнил старые карты геологоразведки, висевшие в курилке на базе, где мы пережидали пургу. Я помнил документальные фильмы, которые крутили по «Дискавери», и статьи о «Золотой лихорадке» в Сибири, которая начнется в этой реальности чуть позже, но начнется обязательно.

— Откуда? — тихо спросил Николай.

Он повернул голову и посмотрел мне в лицо. В этом взгляде мелькнула опасность. Острая, как бритва.

— Откуда у вас, Воронов, такая информация? Это государственная тайна? Шпионаж? Или… — он сделал паузу, — колдовство, о котором мне доносил губернатор?

Вопрос был с подвохом. Ответишь «шпионаж» — пойдешь в казематы. Ответишь «колдовство» — сошлют в монастырь или в дурдом.

Я выдержал его взгляд. Не отвел глаз. Адъютант у двери уже положил ладонь на эфес сабли, и кожа перчатки скрипнула в тишине кабинета.

— Не важно, Ваше Высочество, откуда я знаю, — ответил я спокойно, словно мы обсуждали погоду. — Важно то, что я могу это доказать.

Адъютант сделал полшага вперед. Николай снова поднял руку, останавливая его жестом, похожим на удар хлыста.

— Доказать? — переспросил он. — Словами?

— Металлом, — отрезал я. — У меня отработана технология. Здесь, на Лисьем Хвосте, и на других моих приисках. Мы моем зимой. Мы моем летом. У меня в три-четыре раза больше выход, чем у любой другой артели.

Я начал загибать пальцы, перечисляя свои козыри.

— Первое: зимняя промывка. Тепляки. Мы греем грунт, моем круглый год, пока другие сидят и ждут весны. Второе: бутара. Механическая промывка, а не ручная. Третье: шлюзы с сукном. Мы ловим пыль, которую остальные артели спускают в реку. Четвертое: люди. Система премий. Нашел самородок — получил процент. Украл — вылетел с волчьим билетом.

Николай слушал внимательно. Он был педантом. Ему нравилась система и порядок.

— И что вы предлагаете? — спросил он наконец. — Ехать самому? Бросить здесь всё и стать золотоискателем?

— Нет. Я предлагаю вам людей.

Я шагнул ближе к столу.

— Дайте мне пятнадцать-двадцать человек. Надежных. Молодых. Не испорченных казенщиной и воровством. Бедняков, сирот или солдатских детей — неважно. Главное, чтобы голова варила и руки были.

— И?

— Я обучу их за год. Здесь, на моих приисках. Я вколочу в них технологию, дисциплину и знания. Научу искать, научу мыть, строить. А потом…

Я сделал паузу.

— Потом отправьте их на Алтай. С армейским конвоем, чтобы не перерезали по дороге. Дайте им карт-бланш. И они будут давать казне столько золота, что…

Слова застряли в горле. То, что я собирался сказать, было опасным. Смертельно опасным бредом для человека 19 века. Но я знал историю. Я знал, что мысли об этом уже витают в воздухе, в высоких кабинетах, в переписке дипломатов.

Я понизил голос почти до шепота.

— … что и Аляску продавать не придется.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Сгустилась, как перед грозовым разрядом. Даже часы, казалось, перестали тикать.

Николай замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Брови поползли вверх, в глазах мелькнуло нечто странное. Не гнев. Не удивление.

Уважение.

Уважение к наглости, которая граничит с безумием, но при этом бьет точно в цель.

— Аляску? — переспросил он тихо.

Он не стал кричать. Не стал звать стражу. Он просто произнес это слово, пробуя его на вкус.

— Ожидай.

Это слово упало в тишину кабинета, как гильотина. Короткое, тяжелое, оно отсекло всё: мои аргументы, выложенные на стол карты, блеск тигельной стали и даже дерзкий план по освоению Алтая.

Николай Павлович больше не смотрел на меня. Он вернулся к своим бумагам, к синей папке, лежащей с краю, всем своим видом показывая: аудиенция окончена. Я перестал существовать для него как собеседник, превратившись в еще одну графу в ведомости, которую нужно обдумать на досуге.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Ожидание. Самое гнусное состояние для человека-действия. Лучше бы он наорал. Лучше бы приказал арестовать. Там была бы хоть какая-то определенность — драться или бежать. А здесь — вязкое болото неизвестности.

Я поклонился. Молча.

Развернувшись через левое плечо — сказывалась муштра Игната, вбитая в подкорку, — я направился к массивным дверям. Ноги вдруг стали ватными, словно из меня разом выпустили весь тот адреналиновый пар, на котором я держался последние полчаса. Я выложил на этот стол всё, что имел. Я пошел ва-банк, поставив на кон не только свою голову, но и судьбы всех, кто за мной пошел.

И теперь мне оставалось только ждать. Ждать, когда жернова империи со скрипом провернутся и выплюнут решение: помиловать или раздавить.

Я уже взялся за холодную бронзовую ручку, когда его голос настиг меня.

— Воронов.

Не громко. Не командно. Но отчетливо, словно у самого уха.

Я замер. Медленно обернулся, стараясь сохранить лицо.

Николай не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к столу. К тому месту, где среди моих идеально ровных слитков лежал обломок английского ножа с уродливой зазубриной на лезвии. Он вертел его в пальцах, задумчиво, почти нежно, словно это был не кусок испорченной стали, а редкий драгоценный камень.

— Знаю, что с Демидовым договорился, — произнес он, не поднимая глаз. Тон был ровным, будничным, будто мы обсуждали погоду, а не судьбу одного из богатейших заводчиков Урала. — Знаю, что помогаешь ему, что векселя выкупил. Хотя мог бы раздавить.

Пауза повисла в воздухе. Я задержал дыхание. Откуда? Степан клялся, что всё шито-крыто. Хотя, о чем я… У будущего императора глаза и уши есть в каждой щели.

Эти слова могли означать что угодно. Обвинение в сговоре? Подозрение в коррупции? Или, может, он решил, что я слишком мягок для тех задач, которые он, возможно, планировал на меня возложить?

Николай наконец поднял голову. И