Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Тепло.

Скупое и сдержанное, офицерское тепло.

— Похвально, — произнес он.

И это «похвально» весило больше, чем весь мой чугун.

— Негоже таких людей списывать, — добавил он, возвращая обломок на сукно. — Ценю.

Я кивнул. Просто кивнул, не доверяя собственному голосу. В горле встал ком. Это была не просто оценка моей морали. Это был сигнал. Он не считает меня врагом. Он не считает меня опасным революционером, которого нужно держать в кандалах. Он видит во мне… человека. Человека, способного на государственное мышление, а не только на набивание собственного кармана.

Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В коридоре было прохладно, но меня бросило в жар. Привалившись спиной к стене рядом с дверью, я позволил себе выдохнуть — длинно, со свистом, как стравливают давление из перегретого котла. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

— Ну?

Степан вынырнул откуда-то из полумрака приемной. Вид у него был такой, словно он готов был в любую секунду либо открывать шампанское, либо сигать в окно и бежать до китайской границы.

За его спиной стояла Аня. Она ничего не спрашивала. Она просто смотрела. В её глазах, обычно таких спокойных и уверенных, сейчас плескалась неприкрытая тревога. Она читала меня, как открытую книгу. Видела эту бледность, эту испарину на лбу.

Она подошла и молча, крепко сжала мою руку. Её пальцы впились мне в ладонь, возвращая меня в реальность.

Я посмотрел на Степана. На его перекошенное ожиданием лицо. Усмехнулся. Криво и невесело.

— Ожидай, — повторил я слово Князя.

Степан моргнул.

— И всё?

— Всё. «Ожидай». Ключевое слово русской истории, Степа. На нём вся империя держится.

Я отлип от стены и расправил плечи.

— Пойдемте отсюда. Воздуха хочу.

Мы вышли на крыльцо особняка горного начальника. Яркое, по-весеннему злое солнце ударило в глаза, заставив сощуриться.

И вдруг меня накрыло.

Только сейчас, стоя под этим солнцем, я начал осознавать всю глубину того, что произошло там, за дубовой дверью. Я не просто выжил. Я получил карт-бланш на существование.

Он похвалил меня за Демидова.

Не за сталь. Не за золото. А за милосердие к поверженному врагу.

Это меняло всё. Абсолютно всё. Это значило, что Николай Павлович — не просто бездушная машина власти, которой я его себе рисовал. Он стратег. И он ищет не просто исполнителей. Он ищет союзников. Тех, кто понимает, что сила — это не только умение бить, но и умение протянуть руку, чтобы удержать равновесие системы.

* * *

Игнат стоял возле нашего «Ефимыча 2.0», небрежно опираясь на крыло броневика. Карабин висел у него на плече стволом вниз, но поза была такой, что любой прохожий предпочитал обходить машину по широкой дуге. Увидев нас, он подобрался, вопросительно вскинул брови.

В его взгляде читался один простой вопрос: «Куда?». В казематы или домой?

Я подошел к машине, провел ладонью по теплому, шершавому металлу брони.

— Домой, Игнат, — сказал я, открывая тяжелую дверь кабины. — Нас ждёт самое страшное.

— Война? — деловито уточнил он.

— Хуже. Неизвестность.

Я плюхнулся на сиденье штурмана. Аня села за рычаги, привычно проверила давление в котле.

Я чувствовал себя странно. Опустошенным, выжатым досуха, как лимон, и одновременно наполненным до краев. Как тигель после идеальной плавки — металл уже слит, жар ушел, но форма осталась, и она звенит от напряжения.

Машина вздрогнула, окуталась паром и, лязгнув гусеницами, двинулась прочь из города.

Мы ехали домой. Ждать.

Глава 11

Комары на Лисьем Хвосте в конце июня — это не насекомые. Это, мать их, авиация. Мессершмитты, заходящие на бреющем полете, только вместо пулеметов у них хоботки, способные пробить кирзовый сапог, если очень захочется.

Белые ночи добавляли сюрреализма. Солнце вроде бы садилось, но небо продолжало светиться тусклым серебром, отчего тайга казалась не страшной, а какой-то прозрачной и звонкой. Спать в такое время можно только от дикой усталости или с перепоя. Мы не пили, но уставали знатно.

Я сидел на крыльце конторы, лениво отмахиваясь веткой от особо наглого кровососа, когда дозорный на вышке свистнул.

— Едут! — крикнул он, перекрывая гудение гнуса. — Обоз, Андрей Петрович! Казенный!

Я поднялся, отряхивая брюки. Казенный обоз — это всегда лотерея. Либо припасы, либо проблемы. А с учетом того, что я ждал «людей» от Николая Павловича, ставка была высока.

Ворота распахнулись. В лагерь, поскрипывая осями, вкатились три телеги. Лошади были добрые, сытые — армейские, сразу видно. На козлах первой телеги сидел солдат с безучастным лицом, а рядом, держась за борт, ехал офицер.

Поручик. Молодой, лет двадцать пять, лицо обветренное. Мундир запыленный, но сидит как влитой. На боку — сабля, за поясом — пистолет.

Обоз остановился посреди плаца. Поручик спрыгнул на землю легко, по-кошачьи, оправил мундир и шагнул ко мне.

— Господин Воронов? — спросил он, не козыряя, но с легким кивком.

— Он самый. С чем пожаловали?

Поручик полез в походную сумку и достал пакет. Плотный, желтоватый конверт, запечатанный сургучом. Знакомая печать.

— Лично в руки, — сказал он, протягивая пакет.

Я сломал печать. Внутри лежал один листок. Почерк писарский, ровный, но внизу — та самая закорючка. Резкая, хищная, не терпящая возражений. Я её уже выучил. Николай.

Текст был краток, как выстрел:

«Люди. Обучить. Срок — до весны. Отчёт лично».

Я поднял глаза на поручика.

— Где товар?

Офицер махнул рукой в сторону телег.

— Выгружайся! — рявкнул он так, что лошади прянули ушами.

С телег начали спрыгивать люди.

Пятнадцать человек.

Я ожидал чего угодно. Каторжан в кандалах, которых мне придется держать в яме. Рекрутов-юнцов, у которых молоко на губах не обсохло и сопли пузырями. Или, не дай бог, каких-нибудь штрафников, которых списали на убой.

Но эти…

Мужики. Крепкие, жилистые. Возраст — самый сок, от двадцати пяти до сорока. Ни одного старика, ни одного пацана. Одеты одинаково — в добротные серые армяки, на ногах сапоги, а не лапти. Стрижены коротко, почти под ноль — видимо, чтоб вошь не заводилась.

Они выстроились у телег, молча отряхиваясь. Никакого галдежа, никакой суеты. Встали в шеренгу, правда, не по росту, а как попало, но чувствовалась в этом какая-то внутренняя дисциплина.

Я прошел вдоль строя, вглядываясь в лица.

Глаза.

У мужиков, которых сюда обычно пригоняли, глаза были либо пустые, как у рыбы на прилавке, либо злые, как