Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

Крепость оказалась в основном деревянной, рубленной из толстых бревен, и лишь со стороны Дона сверкала на солнце небольшой, наспех сложенной каменной частью. Земляные укрепления в виде вала и глубокого рва выглядели свежими, пахли сырой глиной и, по всей видимости, совсем недавно подравнивались лопатами.

Но даже это не делало город по-настоящему неприступным. Назвать Черкасск грозной цитаделью, которую при сильном желании, наличии осадных орудий и должных ресурсов не смогло бы взять даже не привыкшее к правильным осадам степное войско, язык не поворачивался.

Я ни о чем не спрашивал встречавших меня старшин и тем более не делал акцента на хлипкости их обороны. Не хотелось с порога обижать гордых станичников. Тем более что я и сам прекрасно догадывался, почему так вышло.

Прямая угроза ушла от границ Донского казачества. Да, на их южные окраины еще совсем недавно, до нашего победоносного завоевания Крыма, регулярно нападали и крымчаки, и ногайцы. Но даже тогда они не являлись сколь-нибудь серьезной, уничтожающей силой.

Казакам при набеге достаточно было просто отсидеться на заранее заготовленных, скрытых в камышах заимках, переждать дикий степной навал, а после спокойно вернуться в свои дома. Ну и учинить «ответку». Крымчаки же и ногайцы — возможно, хитро рассудив, что для того, чтобы было кого грабить в следующий раз, казакам нельзя позволять уходить слишком далеко — редко сжигали и разрушали до основания даже самые богом забытые, худенькие деревушки.

Такая вот извечная, жестокая игра в кошки-мышки, по сути, не особо опасная для обеих сторон. Когда я еще только изучал местную обстановку по донесениям в Москве, то даже грешным делом думал о том, что это какой-то негласный договорняк.

Но после, вникнув в суть приграничной жизни, понял: ни казаки, ни их степные противники попросту не хотят злить друг друга настолько, чтобы потом быть вынужденными вступать в полномасштабную, кровавую и изнуряющую войну на уничтожение. Войну, которая безжалостно высосала бы все человеческие и материальные ресурсы с обеих сторон. С другой стороны, и тем, и другим нужно было постоянно поддерживать свое боевое реноме суровых защитников и воинов. А для этого хоть какие-то регулярные стычки, звон сабель и свист стрел были жизненно необходимы.

Принимали меня в Черкасске хорошо. Более чем.

За накрытыми столами было видно невооруженным глазом, что старшины хотели угодить столичному гостю настолько, что, прикажи я сейчас сотворить какую-нибудь откровенную нелепость, — так и ту бы бросились исполнять, ломая шапки.

А с другой стороны — почему бы им принимать меня плохо? Особенно если учесть, что в родные казачьи станицы люди возвращаются из моих походов увешанными серебром богачами, хотя уходили на государеву службу сущими нищебродами, в одних драных зипунах.

И мне об этом говорили прямо, глядя в глаза поверх кубков.

Вот что есть у казаков — того не отнять. Если они всем нутром почувствовали, что рядом с ними сидит «свой» человек, или хотя бы «почти свой», пуд соли с ними съевший, то как-то не принято у них хитрить, юлить и ходить вокруг да около. С таким человеком здесь разговаривают прямо, жестко и порой без всяких политесов и столичных ужимок.

Могут прямо в лицо бросить: «Мол, морда мне твоя не нравится!». И если в Москве или в Преображенском за такие слова можно было бы тут же схлопотать по этой самой осмелившейся морде, то здесь, на Дону, лишь прищурятся и спокойно спросят: «А что не так?». Но подобная дерзость и откровенность разрешена только своему. Гордость у казаков есть, в крови сидит, это правда.

— Ну, будет, атаман, — веско сказал я, тяжело отодвигая от себя расписную тарелку с жирной осетриной и серебряный кубок с терпким вином. — Поели, попили. Пора и о деле поговорить.

Войсковой атаман Акулов мгновенно насупился. Густые брови сошлись на переносице. Он-то как раз о серьезных государственных вещах говорить ой как не хотел. Старый лис прекрасно понимал, что я приехал не просто так. Понимал, что я попрошу его либо об одном, либо о другом, и что ни в одном из этих вариантов не будет ничего такого, что пришлось бы по душе самому Акулову и вольнолюбивым казакам, осевшим на тихом Дону.

— Ты знаешь, Егор Иванович, что я обязан тебе. Жизнью обязан. И скрывать того от людей не стану, что даже обязан тебе и тем, что я ныне — атаман Войска Донского, — медленно, подбирая слова, начал Акулов, глядя исподлобья. — Но запорожцы… они нам хоть и дальние, а всё ж родственники. Единой крови, — закончил он, глухо стукнув кулаком по дубовому столу.

Я промолчал. Лишь с легкой, холодноватой полуулыбкой посмотрел в глаза своего старого боевого товарища.

Я молчал, когда повисла первая пауза. А потом еще помолчал, когда пауза уже неприлично затягивалась, тяжелела, и это молчание становилось явно неуместным, давящим на плечи.

От этого затянувшегося, внимательного взгляда Акулов начал откровенно нервничать. Заерзал на широкой лавке, скрипнув досками. Он, конечно, был казак лихой, рубака от Бога, первой саблей в сече ходил. Но для тонкой административной работы, для политических интриг он был слишком простоват.

И уж тем более простоват для того, чтобы железной рукой начальствовать над в последнее время весьма укрепившимся Донским войском. Войском, которое, если его хорошенько потрусить да кликнуть клич по станицам, так может выставить в поле и до пятидесяти тысяч сабель! Ну, это, конечно, если считать вместе с безусым молодняком.

Но, по крайней мере, отличного огнестрельного оружия и добрых строевых коней в арсеналах у них теперь с избытком хватит на такое число бойцов. А в степи зачастую именно наличие острой сабли и верного коня определяет наличие воина.

— Да что ж ты пилишь меня взглядом своим пудовым! — наконец не выдержал Акулов, с досадой дернув усом. — Отверни очи, Егор Иванович! Не враг я тебе… и матушке-России не враг…

— А ты не забывай, товарищ мой ситный, — тихо, но так, что звенело в ушах, произнес я, подавшись вперед над столом. — Не забывай, что присягу крестную ты давал государю Петру Алексеевичу. И что ты сам и есть Россия. Такие, как я, и такие, как ты. И выбор этот тяжелый — тебе делать. Тебе, а не кому другому.

Я выдержал еще одну паузу, позволяя словам проникнуть в его упрямую голову, а затем нанес главный удар:

— А насчет крови единой… Ты вспомни о том, что казачество Запорожское испокон веку было неоднородным. Вспомни, как частью они же сами посекли и поубивали тех своих братьев, кто им