Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

Хотя бы для того, чтобы, если вдруг на Дону начнется какая-то заварушка и казаки всё же решат массово показать свою строптивость и природную вольницу, у нас всегда было под рукой, на месте, чем эту вольницу быстро и жестоко задавить.

Конечно, это невероятно серьезная статья расходов для казны — постоянно содержать такой огромный контингент регулярных войск в южных степях. Впрочем, прямо сейчас только в одном свежеотстроенном Азове находился мощный гарнизон, состоящий почти из пятнадцати тысяч солдат и офицеров.

Ну, справедливости ради, нужно было признать, что это в основном были старые, неповоротливые стрельцы. И лишь три полноценных полка регулярного иноземного строя да одна отборная, закованная в боях рота гвардейцев-семеновцев представляли там действительно современную, грозную военную силу. Но и этого пока хватало, чтобы держать юг в ежовых рукавицах. Пока не было большой войны.

Так что соблазн был велик. Я мог бы взять еще дополнительных регулярных войск из свежего азовского гарнизона, и, думаю, без особого труда смог бы договориться об этом с комендантом крепости. Но, поразмыслив, я посчитал, что отягощать себя в степном походе слишком большой массой неповоротливых пеших войск — тоже не вариант.

В конце концов, мы не идем куда-то биться под высокие каменные стены европейского города. Если уж нам и придется здесь всерьез сражаться, то разве что только при лобовом взятии кочевого стойбища или в бескрайнем поле, гоняясь до седьмого пота за стремительно улепетывающими ногайцами. А для этого мне нужна была легкая кавалерия.

Наше быстрое, почти молниеносное перемещение явно не оставляло для разрозненных ногайцев ни единого шанса на то, чтобы они успели собраться в единый кулак и выставить все свои силы.

Я, если честно, вообще не понимал, почему до сих пор никто из русских воевод не додумался бить степняков в глухое зимнее время? Ведь именно тогда они расходились на разрозненные, далекие стойбища и почти не общались друг с другом! Да, зимнее перемещение по промерзлой степи для регулярной армии было бы крайне болезненным. Оно требовало бы огромных, обременительных санных обозов с фуражом для строевых коней по той простой причине, что под глубоким снегом в степи не было травы. Но ведь это решаемая задача для государственного ума!

И сейчас, когда я с холма сквозь подзорную трубу смотрел на раскинувшиеся в низине войлочные юрты одного из стойбищ ногайской орды, я думал о том, что при грамотном подходе за несколько зимних недель, или, может быть, за месяц, можно было бы стремительным рейдом пройтись по всем таким стоянкам, разорить их полностью и при этом практически не потерять даже четверти своего войска. Враг зимой был слаб, медлителен и разобщен.

Сейчас была уже не зима, но и не полноценная весна. Молодая трава только-только пробиралась. И промедли еще недели две, то и кочевья могли бы тронуться и пойти нарезать степные круги, в том числе и соединяясь между собой.

Мы обложили стойбище плотным кольцом со всех сторон. Сделали это быстро, не встречая хоть какое-то сопротивление.

Солдаты с заряженными штуцерами только ждали моего приказа, чтобы начать методично отстреливать любых людей, которые бы посмели высунуться из юрт с оружием в руках. Стрелки грамотно расположились в траве и в складках местности на расстоянии примерно в четыре сотни шагов от крайних кибиток. Эта дистанция почти гарантированно не позволяла им попасть под ответный навесной обстрел ногайских лучников.

Да, с такого приличного расстояния даже очень опытному стрелку попасть в одиночную человеческую цель из нарезного ружья крайне сложно, хотя новая пуля долетает и всё еще сохраняет свою страшную пробивную силу. Поэтому из тысячи лучших стрелков, взятых в этот раз с собой, мы сформировали пятерки. Они собирались вести плотную, залпированную стрельбу сразу из пяти стволов по одной цели. И вот тогда — почти гарантированно! — можно было свалить врага даже с пятисот шагов. При условии, конечно, достаточной скученности неприятеля.

Убедившись, что кольцо замкнуто, я тронул поводья и выехал на коне вперед, остановившись метрах в трехстах от ближайших войлочных юрт. Нужно было поговорить, прежде чем начинать действовать.

Я был не один. Справа от меня, подавляя своими габаритами даже крупного строевого коня, возвышался Гора.

Тот самый бывший московский стрелец, а нынче — доверенный сотник царской личной стражи, чей своевременный переход на нашу сторону во время недавнего стрелецкого бунта сыграл немалую, если не сказать решающую, роль в окончательном надрыве морального духа бунтующих полков.

Сколько же он потом плакался мне, сколько просился, чтобы я забрал его к себе и позволил принимать участие в реальных, кровавых делах, а не торчать во дворце! Но Петр всё никак не хотел отпускать свою любимую «игрушку».

Нравилось молодому Петру Алексеевичу, что прямо за его спиной, словно грозная тень, постоянно бродит этот нечеловечески большой человек. Ростом в два метра десять сантиметров, а то и больше, косая сажень в могучих плечах, да еще и с таким тяжелым, вечно недовольным, рубленым лицом, от одного взгляда на которое все заморские послы и придворные инстинктивно шарахались к стенке.

Но в итоге Петр Алексеевич мою личную, настойчивую просьбу всё же принял. И теперь Гора на некоторое время побудет рядом со мной, в настоящем деле. В том числе я постараюсь его здесь, в полевых условиях, чуть плотнее подучить тому, как нужно правильно, по науке организовывать личную охрану первого лица государства. А то, как мне кажется, нынешняя петровская служба телохранителей сильна и эффективна только лишь за счет тех людей, которые тайно, негласно приставлены к нему и которые прошли жесткое обучение у меня в спецшколе.

Нет, я, конечно, не страдаю манией величия. Я не считаю себя всезнающим богом или каким-то демиургом, который единственный во всем свете может спасти Отечество или научить русского воина правильно воевать. Отнюдь.

Но многие специфические моменты безопасности, которые в моем родном времени вырабатывались годами, а то и веками, кровью и потом, по отношению к охраняемым первым лицам, — всё это я худо-бедно знал. И уже активно применял на практике, нарабатывая свои собственные уникальные методики и делая поправку на специфику, оружие и менталитет восемнадцатого века.

Некоторое время мы простояли на ветру несолоно хлебавши. Мы молча смотрели на то, как растревоженный муравейник, который сейчас представляло из себя зажатое в кольцо кочевье, хаотично шевелился.

Поначалу было совершенно не понять, что именно там делают люди. По логике вещей, они должны были бы