Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

Вот тут и настал момент истины для атамана Акулова.

Пятнадцать тысяч казаков не стали ждать удара стоя на месте. Они рванули навстречу. Перед самой сшибкой над степью прокатился сухой треск тысяч пистолетных выстрелов — донцы в упор разрядили свое оружие в лица ногайцам, а затем две огромные конные массы с оглушительным лязгом сшиблись в рукопашной.

Началась страшная, вязкая рубка. Лошади вставали на дыбы, рвали друг друга зубами, люди рубились остервенело, молча, лишь хрипя от натуги. В этом хаосе я с удовлетворением отметил крошечный, но яростный отряд Азамбека. Его полторы сотни нукеров бились в самой гуще, отчаянно и жестоко убивая своих бывших соплеменников. Азамбек понимал: если мы проиграем, с него живого снимут кожу. Сегодня он покупал себе место в будущей элите кровью своих братьев.

Увидел я в деле и Гору. Он, поигрывая огромным, пудовым бердышом, переделанным специально под его медвежью хватку, уже подрубил ноги не одному коню, отрубил конечность не одному ногаю. Гора, что называется, «отводил душу».

Битва длилась не больше получаса.

Ногайцы, лишенные фактора внезапности, расстрелянные на подходе, оказались зажаты в тиски подавляющим численным превосходством свежих, отлично вооруженных казаков. Они бы побежали, но куда? Мы окружили степняков, лишили их маневра.

Турки к этому времени были уже полностью уничтожены — их немногочисленные выжившие, побросав мушкеты, стояли на коленях в пыли, ожидая плена. Ну и степняки последовали примеру «старших товарищей». Милости просили. Сибирь большая, она стерпит. А лучше бы завезти их вовсе куда в Америку… Жаль, что пока это не по силам.

Сражение было выиграно. Я смотрел на усеянную телами людей и лошадей степь, вдыхал едкий запах пороха и крови, и не чувствовал ни радости, ни упоения боем. Это была лишь холодная, жестокая математика войны. «Реалполитик» в действии. Я наглядно показал и Дону, и Степи, что бывает с теми, кто решает играть против России.

— Азамбек, — обратился я к сотнику, которого тут же назначил своим представителем и переговорщиком с нагайцами. — Мою волю до других донеси. И передай, что если кто оскорбит тебя, уж не говоря о том, что пытать станет, то ввырежу все стойбище.

Почему-то, наверное, что это было логическим последствием, я считал, что остальные ногайцы придут ко мне с повинной. Жаль только, что среди тел был найден труп Исмаил-бея. Хотелось мне с ним поговорить по душам.

* * *

Псков.

23 марта 1685 год.

Тяжелые дубовые своды в бывшем доме псковского воеводы давили на плечи. В камине, с шипением выплевывая искры, догорали сырые дрова, но просторная палата все равно казалась промозглой. Однако холод, витавший в воздухе, был скорее политическим, нежели природным.

— Господин Таннер, во имя всего святого, зачем вы служите этим варварам, этим схизматикам? — с искренним, почти болезненным недоумением спросил главнокомандующий шведскими войсками, генерал-фельдмаршал Рутгер фон Ашенберг. Он тяжело оперся о столешницу, вглядываясь в лицо русского посланника. — Ведь вы же, как и мы, истинный лютеранин!

Бернард Таннер изящным, неспешным жестом поправил кружевные манжеты и откинулся на спинку резного кресла. На его лице расцвела та самая знаменитая, обезоруживающая улыбка, от которой у многих европейских министров начинал нервно дергаться глаз. Многие в Священной Римской империи знали, что эта улыбка ничего хорошего для переговорщиков не сулила.

— Любезный фельдмаршал… — мягко, словно обращаясь к неразумному ребенку, сказал Таннер. — Неужели гром пушек под Лютценом навсегда оглушил Европу, и вы забыли, что некогда был подписан Вестфальский мир? Смею вас заверить, по моему скромному мнению, вопрос религии в делах государств с тех пор был окончательно и бесповоротно снят. Бог нынче обитает в церквях, а за столами переговоров правят бал лишь национальные интересы конкретных наций и амбиции великих монархов. Вот что действительно важно.

Он снова улыбнулся — широко, открыто. Переговоры шли трудно, вязко, словно телега ехала по весенней распутице, но только не для Бернарда Таннера. Преисполненный жгучим желанием показать себя перед русским царем во всей красе, он довел свою дипломатическую эквилибристику до абсолютного, пугающего совершенства.

Таннер был неизменно вежлив, участлив и улыбчив. Со стороны казалось, что тот ментальный яд, который он капля за каплей вливал в уши шведского командования, был вовсе не ядом, а изысканным лекарством. Он преподносил свои убийственные аргументы так искусно, что загнанным в угол шведам начинало казаться: принять условия Таннера — это словно получить манну небесную и долгожданное избавление.

— Я не могу не признать, господин Таннер, что ваша казуистика меня изрядно утомила, — сухо процедил фон Ашенберг, потирая переносицу.

Сидевший по левую руку от фельдмаршала другой военачальник Рудольф Горн и вовсе шумно, с демонстративным раздражением отодвинул стул.

— Мои раны ноют от здешней сырости, а от ваших речей, сударь, у меня начинается мигрень, — желчно бросил Горн, картинно хватаясь за бок, где якобы болели сломанные ребра. — С вашего позволения, командующий, я покину этот бесполезный фарс.

Горн, прихрамывая и опираясь на трость, тяжело покинул палату, сопровождаемый стуком собственных каблуков. Таннер проводил его спину равнодушным взглядом, хотя внутренне ликовал. То, что этот немощный, напыщенный индюк убрался восвояси, было только на руку. Таннер прекрасно видел: травмы Горна были по большей части надуманными, трусливым предлогом сбежать от ответственности.

Бернард виртуозно читал людей. Он понимал: если со старым служакой Рутгер фон Ашенберг еще можно было вести конструктивный торг — фельдмаршал был солдатом до мозга костей, хотел выслужиться перед Стокгольмом, но при этом страдал роковой недооценкой новой, возрожденной России, — то генерал Горн был человеком совершенно иной породы.

Горн был классическим самодуром. Он упивался своей неограниченной властью в оккупированном городе, но как только сталкивался с людьми, которых не мог приказать выпороть или повесить, мгновенно терялся. В такие моменты спесь слетала с него, обнажая гадкую, скользкую натуру полураба, готового лебезить перед силой. Без него дышать в переговорной стало определенно легче.

— Ну вы же сами, как военный человек, прекрасно понимаете, Бернард… — голос фон Ашенберга внезапно потерял генеральский металл и прозвучал почти просительно. Он перешел на доверительный тон. — Условия, которые выдвигает Россия и которые только что озвучили вы… Они нереальны. Сумасшествие! Ну как же мы можем вечно сидеть взаперти здесь, за стенами Пскова? Я бы не хотел вам об этом говорить, как врагу, но вижу перед собой человека неглупого. Вы же всё знаете. Нам попросту не хватит той провизии, которая осталась в городе. Костлявая рука голода уже скребется в наши казармы.

Бернард знал. Дьявол побери, он знал это лучше кого бы то ни было!

Перед его мысленным