Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

Увидели ряды закованных в кирасы драгун, жерла пушек, которые нам достались от бывших хозяев, и корабли на рейде. Пять галер и один шлюп призом стали.

Чтобы до них, наконец, дошло: против нас у них нет ни единого шанса. Что турки, которых они веками считали незыблемым оплотом и могучим противовесом любой российской экспансии, с треском провалили свою задачу и теперь терпят на их глазах одно унизительное поражение за другим.

Спустя минуту я, так и не сказав больше ни слова, молча развернулся и вышел из мансарды. Чеканя шаг по скрипучим половицам, я предоставил своим дьякам и толмачам возможность закончить это суровое совещание и зафиксировать на бумаге все условия капитуляции. Это было критически важно: любой политический договор, любой компромисс или угроза в этих краях отныне должны были скрепляться не только кровью, но и чернилами, подписями и сургучными печатями.

Я спускался по крутой каменной лестнице с невыносимо тяжелым сердцем.

Если быть до конца честным с самим собой, я не поворачивался и не смотрел в глаза этим мурзам в том числе и по одной простой, но страшной причине. Меня терзали внутренние демоны. Пожалуй, впервые в этой жизни я осознал, что, возможно, совершил не просто жестокость, а запредельное, библейское преступление.

Семьи всех беев, которые активно поддержали Исмаил-бея в недавнем кровавом бунте против России. Семьи всех воинов, ушедших за своим мятежным предводителем в набег на наши станицы…

Все они были вырезаны под ноль.

Женщины, старики, подростки. Жестоко? Несомненно. Бесчеловечно? Да. Но тогда, в разгар мятежа, когда на кону стояло выживание империи на этих рубежах, я сам отдавал эти страшные приказы драгунам и казакам, не дрогнув ни единым мускулом на лице.

И вот теперь, когда я железом и кровью усмирил ногайцев, когда я безжалостно вышиб из них самый стержень сопротивления, лишив возможности переродиться из дикого народа в единую, сплоченную нацию… Когда я буквально выбил почву у них из-под ног, чтобы они больше никогда не стояли так прочно на этой грешной земле… Вот сейчас меня, словно свора голодных псов, начали рвать на части сомнения и мрачные мысли.

Таков уж я человек. Принимая страшные, судьбоносные решения в пылу борьбы, я действую как ледяная машина. Не сомневаюсь ни на секунду. И даже сейчас, оглядываясь назад, холодным рассудком я понимаю: эти кровавые меры были единственно правильными. Они целиком и полностью отвечали жестокому духу этого времени.

Возможно, моя резня была даже меньшим злом по сравнению с тем апокалипсисом, который неминуемо разразился бы в степи, прояви я хоть каплю непонятного и презираемого этими людьми милосердия. В конце концов, я действовал в логике их собственных восточных традиций: когда к власти приходит новый хан или султан у тех же османов, первым делом он вырезает всех своих конкурентов под корень, не жалея ни младенцев в колыбели, ни беременных жен. Я говорил с ними на единственном языке, который они уважали — на языке тотального, парализующего ужаса.

А еще и другие степные народы увидят и все поймут. Ногайцы обманули нас, они получили жестокий урок. Решаться другие на подобное? Да, могут, если политика России будет полна ошибок. Но трижды подумают, вспоминая нынешний эпизод.

И все же… на душе скребли кошки, оставляя глубокие, кровоточащие борозды.

К тому же, мой холодный аналитический ум прекрасно понимал еще одну неприглядную истину. Те девять человек, которых я только что оставил в мансарде, те, на кого я пытался сделать ставку… По сути своей, они были безродными выскочками. Да, сейчас они вроде бы как уважаемые наместники ногайских орд, наделенные моей властью. Но без подпорки в виде русских штыков удержать в повиновении вольнолюбивых и мстительных ногаев они не смогут и месяца.

Вернее, не так. Смогут, но лишь первое время. Ровно до тех пор, пока над степью будет висеть леденящий душу отголосок той кровавой бойни, которую я здесь учинил. Пока в мозгах этих кочевников будет намертво вбито понимание: если здесь упадет хоть один волос с головы русского солдата, я вернусь и выкошу целую орду вместе с их стадами, кибитками, детьми и стариками.

А тех, кого не убьет сабля, ждала другая, не менее страшная участь — та, что вершилась прямо сейчас, на моих глазах. Огромные толпы выживших, покоренных людей десятками тысяч сгонялись в колонны и отправлялись в бесконечный, гибельный путь далеко на Восток, за Каменный Пояс. В Сибирь.

И отправлялись они туда отнюдь не кочевать по новым степям. Они поступали в прямое, жесткое подчинение сибирским воеводам. Каждая выжившая ногайская женщина становилась женой, а точнее, бесправной наложницей-работницей для русского казака или стрельца-поселенца, чтобы рожать ему детей и растворять свою кровь в русском генофонде.

Малолетних сирот насильно усыновляли и крестили в православных монастырях. Ну а те немногочисленные мужчины, что уцелели и отправились в ссылку вместе с семьями, или крепкие подростки, которые завтра уже могли поднять оружие — становились бесплатным пополнением для регулярных гарнизонных войск, железной рукой проводящих русскую политику в дикой сибирской тайге.

Империя переваривала своих врагов, не оставляя от них даже памяти. И я был тем, кто крутил ручку этой чудовищной мясорубки.

— Ну что скажешь, Александр Данилович? — спросил я, щурясь от яркого солнца.

Мы вышли из приземистого, сложенного из грубого ракушечника комендантского дома и неспешным шагом направились вдоль крепостной стены, чтобы лично проинспектировать захваченные у турок склады и амбары Темрюка.

Меншиков, одетый не по погоде щеголевато, шел рядом, деловито похлопывая себя по бедру щедро расшитыми перчатками. Его цепкий, быстрый взгляд уже успел оценить всё имущество в крепости до последнего ржавого гвоздя.

— Всё по чести, мин херц, — Меншиков перешел на доверительный шепот, ловко подстраиваясь под мой шаг. — Суммарно, если всё это добро пустить с молотка, то выходит плюс-минус по пятнадцать тысяч полновесных рублев с каждой из девяти орд. Ну, а с той ордой, которую мы под корень разгромили да почитай что стёрли с лица земли, — с ней все сорок тысяч чистыми трофеями вышло.

Молодой Алексашка довольно оскалился, в уме уже пересчитывая барыши.

— Значит, можно смело говорить, что все сто девяносто тысяч мы взяли ясаком с ногайцев, — подытожил я, не глядя на него.

Меншиков аж споткнулся на ровном месте.

— Никак нет, мин херц! — он округлил глаза, изображая искреннее возмущение. — Ты, Егор Иванович, видать, на южном солнце считать разучился. А еще наставничаешь, да меня, сироту, арихметике