Отморозок 10 - Андрей Владимирович Поповский

— Сейчас не знает?

— Сейчас у него воздух другой, — сказал Вахо. — Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

— Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

— Что будете делать? — спросил Иван.

— Пока — ничего, — сказал Вахо сразу. — Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

— И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

— Я понял.

— Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, — сказал Вахо. — Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

— Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

— Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

— Конечно, — усмехнулся Вахо. — Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть — это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.

Вахо будто прочитал его мысль.

— Старые воры, — сказал он, вертя между пальцами сигарету, — до сих пор думают, что власть — это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя — не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

— А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Не захотелось своего куска побольше?

— Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

— Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

— Как есть.

— Вот за это я тебя и люблю, — сказал Вахо. — Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

— Москва голову не кружит?

— Нет.

— А если закружит?

— Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

— Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

— Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

— Понял.

— И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами — так перспективой. Не перспективой — так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

— Я не поведусь.

— Я знаю, — сказал Вахо. — Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

— А ты сам как это все чувствуешь?

— Что именно?

— К чему все идет?

Иван чуть подумал.

— Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

— Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

— Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

— Понял.

— И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

— В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

— Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

— Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

— Не испорчу.

— Вот и хорошо.