Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

так, как бывают богаты люди, получившие деньги по наследству и сумевшие не только сохранить, но и приумножить их. Его отец, Кэлвин Хокли-старший, начал со сталелитейного производства в Пенсильвании — вовремя, удачно, в тот момент, когда страна строила железные дороги и стране была нужна сталь. К 1880 году у него было три завода, пакет акций в двух железнодорожных компаниях и особняк на Риттенхаус-сквер в Филадельфии. Кэл унаследовал всё это в двадцать три года, когда отец умер от инфаркта прямо за переговорным столом. Унаследовал и не растерял. Более того — расширил. К тридцати пяти, к моменту, когда он взошёл на борт “Титаника”, в его портфеле были: три сталелитейных завода в Пенсильвании и Огайо, пакет акций в “Пенсильвания Рейлроуд”, доля в двух угольных шахтах в Западной Вирджинии, несколько доходных домов в Нью-Йорке и Филадельфии, и контрольный пакет в небольшой страховой компании. Годовой доход с этого всего составлял около четырёхсот тысяч долларов — сумму, позволявшую жить так, как Кэл привык, и ещё откладывать. Он был умным деловым человеком. Не блестящим — блеска в нём не было никакого, — но основательным, терпеливым и жёстким там, где требовалась жёсткость. Он платил адвокатам, которые находили лазейки, и менеджерам, которые умели выжимать из рабочих максимум при минимуме затрат. Он не любил риск, но умел его просчитывать. И до весны двенадцатого года у него не было оснований считать, что что-то может пойти не так. Апрель 1912 года дал ему первые основания, когда он едва не погиб. Второе — показавшееся тогда самым незначительным — пришло в мае. Управляющий питтсбургского завода прислал телеграмму: рабочие требуют повышения зарплаты и сокращения рабочего дня с двенадцати часов до десяти. Кэл отправил телеграмму в ответ: “Отказать!” Рабочие объявили стачку. Стачка длилась три недели. Кэл приехал лично, посмотрел на закрытые ворота завода и на хмурые лица рабочих за ними — молодых и старых, с въевшейся сажей на руках, — и не почувствовал ничего, кроме раздражения. Он нашёл людей— так называемых штрейкбрехеров, какие согласились работать вместо бастующих, и переждал, пока стачка развалится. Стачку сломили. Производство возобновилось. Но время было потеряно. Контракт с одной из железнодорожных компаний — поставка стальных рельсов к октябрю — оказался под угрозой. Кэл нанял дополнительных рабочих, выплатил неустойку за задержку и закрыл квартал с убытком в восемнадцать тысяч долларов. Это было неприятно, но терпимо. Руфь к тому времени прочно обосновалась в его доме. Официально — она оставалась у него “до конца траурного периода”. Практически — никуда не торопилась. Кэл не гнал её: присутствие тёщи — пусть несостоявшейся — создавало некоторую видимость нормальности, которая была ему нужна. Общество смотрело на него с сочувствием: жених, потерявший невесту при таких обстоятельствах, — это трагическая фигура. Трагическая фигура вызывает симпатию, а симпатия в деловом мире иногда конвертируется в уступки и хорошие условия. Руфь умела быть полезной хозяйкой дома. Она общалась с прислугой, принимала визитёров, следила за тем, чтобы к столу всегда подавали правильно. Она носила чёрное с такой неизменной элегантностью, что Харрисон — дворецкий с тридцатилетним стажем — однажды сказал миссис Флетчер на кухне, что “вдовья госпожа держится лучше самого господина”. Миссис Флетчер согласилась. Кэл и Руфь завтракали вместе большинство дней. Он просматривал газеты и деловые письма, она пила чай и иногда говорила — о визитёрах, о погоде, об общих знакомых. Это было нейтральное, удобное существование двух людей, связанных общей потерей и общим интересом к тому, чтобы эта потеря не разрушила их положения в обществе. О Розе они говорили редко. Первые недели — немного чаще. Потом — почти никогда. Однажды, в начале июня, за завтраком, Руфь сказала:

— Я нашла в Филадельфии письмо, которое Роза писала своей подруге Хелен за несколько дней до отплытия. Она писала о вас. Хвалила ваш вкус в выборе ресторанов.

Кэл поднял глаза от газеты.

— Это всё?

Руфь чуть помолчала.

— Нет. Она писала, что надеется... что брак сделает её счастливой.

— Надеялась…— эхом повторил Кэл. Потом вернулся к газете. — Жаль, что не успела.

Руфь смотрела на него несколько секунд — с чем-то, что могло бы быть обидой, если бы она позволяла себе обижаться. Потом снова взяла чашку.

— Конечно, — сказала она тихо. — Жаль.

Лето 1912 года было жарким и трудным.

Стачки распространялись. Не только на его заводах — по всей Пенсильвании, по всей восточной промышленной полосе рабочие начинали требовать того, что они называли своими правами, и того, что Кэл называл подрывом основ. Профсоюзы становились сильнее. В Вашингтоне говорили о реформах — трудовом законодательстве, ограничении рабочего дня, детском труде. Кэл читал об этом в газетах и чувствовал нечто похожее на то, как чувствует себя человек, когда земля под ногами начинает медленно, почти незаметно, уходить вниз. В июле забастовали шахтёры в Западной Вирджинии. Это было хуже — уголь нужен был для самих заводов, а значит, удар шёл сразу с двух сторон. Кэл провёл неделю в Уитлинге, встречаясь с представителями шахтёров и с адвокатами, пытаясь нащупать компромисс, который не был бы капитуляцией. Компромисс нашёлся — ценой повышения зарплаты на восемь процентов и сокращения смены на час. Это стоило денег. Конкретно — около тридцати тысяч в год при текущем объёме производства. Кэл вернулся в Нью-Йорк злым. Руфь встретила его в холле — безупречная, в чёрном, с чашкой чая в руках.

— Как прошло?

— Как всегда, когда имеешь дело с людьми, которые думают, что мир им что-то должен, — сказал Кэл, снимая пальто и бросая его Харрисону. — Дайте мне виски.

— Может быть, сначала пообедаете?

— Сначала виски.

Они сидели в библиотеке. Кэл пил, Руфь — молчала. Это была её мудрость: в моменты его дурного настроения молчать и быть рядом. Молчание он переносил лучше, чем слова.

— Знаете, что меня злит больше всего? — сказал он наконец, глядя в камин. — Не деньги. Деньги — ладно. Злит то, что всё это начинает напоминать... — Он замолчал.

— Что? — тихо спросила Руфь.

— Трещину. Маленькую. В фундаменте. Она не разрушает дом сразу. Но если её не заделать — разрушит. А заделать её нечем, потому что сама природа фундамента изменилась, и то, чем заделывали раньше, больше не держит.

Руфь смотрела на него.

— Вы преувеличиваете, Кэлвин. “Хокли-стилл-компани” простоит ещё сто лет.

— Мой дед говорил то же