Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

и были этим горды. Несколько удачных выставок в галерее Абрамовича привлекли внимание критиков. Один из них написал о “редком умении останавливать мимолётное”, другой — о “взгляде, который не добавляет ничего лишнего”. Абрамович вырезал обе рецензии и вставил в рамку. Повесил у прилавка — рядом с тем первым портретом Розы, нарисованным углём на сером картоне, который так и не продал никому. Роза занялась организацией экспозиций. У неё был природный дар — знать, какую работу куда повесить, чтобы она зазвучала. Она умела говорить с покупателями так, чтобы те понимали: они покупают не холст и краску, а что-то живое, что-то, что будет смотреть на них по утрам. В двадцатом году они с Джеком открыли собственную галерею — небольшую, в двух кварталах от той, где всё началось. Абрамович пришёл на открытие, выпил рюмку водки, сказал “ну, наконец-то” и больше ничего не добавил. Галерея не сделала их сказочно богатыми. Она не сделала их и просто богатыми — по меркам той Пятой авеню, на которой Роза когда-то должна была жить. Но она позволила им жить так, как они всегда хотели: свободно. Это слово в разное время значило для каждого из них разное. Для Джека — возможность быть самим собой. Для Розы — возможность самовыражения через её картины и жизнь рядом с любимым человеком. Ведь свобода была главной мечтой Розы. Не богатство, не слава, не покой — именно свобода. Она поняла это на корме “Карпатии”, когда смотрела на статую в туманном рассвете. Она помнила это каждый раз, когда открывала галерею по утрам — сама, своим ключом, в своё время.

У них родились дети. Сначала сын — назвали его Карлос, в честь рыбака с карибского острова, который вытащил Джека из моря. Потом дочь — тихая, рыжеволосая, которую назвали Эленой. Дети выросли в доме, где пахло красками и скипидаром, где по утрам в мастерской всегда кто-то работал, а по воскресеньям вся семья завтракала вместе за большим кухонным столом, покрытым старой скатертью в пятнах от акварели. Внуки появились позже — много позже.

Дом всегда был наполнен смехом, запахом красок и морским ветром, который Джек так любил. Они жили не у моря — Нью-Йорк есть Нью-Йорк, — но морской ветер находил их сам: в квартирах с высокими окнами, в узких виллиджских улицах, в тех долгих прогулках по набережной Гудзона, которые они совершали без особого повода, просто потому что шли и говорили. Иногда они возвращались к океану. Не часто — несколько раз за всю жизнь. Просто брали билет на поезд до Лонг-Айленда или до Коннектикута, туда, где берег был диким, без курортных домиков и зонтиков, где гальку перекатывали волны и можно было стоять долго, не думая ни о чём. Стоя на берегу, они молча смотрели вдаль. Не говорили ничего. Это не было нужно — за столько лет слова для некоторых вещей стали лишними. Каждый из них смотрел в своё. Джек — туда, где горизонт встречается с водой и где однажды ночью ледяной океан выбросил его на берег живым, не объяснив зачем. Роза — туда, где темнота под водой была такой, что казалась другим небом. Каждый из них понимал: именно там, среди ледяных волн, однажды закончилась их прежняя жизнь и началась новая.

Джек умер первым — зимой 1977года, в возрасте 85 лет тихо, во сне, в новом, большом доме, где они прожили вместе большую часть своей жизни. Он не дописал тогда одну работу — большой холст, на котором была ночная улица после снегопада и два силуэта у фонаря. Роза оставила её незаконченной. Повесила в галерее. Не продавала. Она пережила его на целых двадцать лет. В последние годы почти не рисовала — руки не слушались. Но каждое утро приходила в галерею, открывала своим ключом и садилась у окна. Смотрела, как свет меняется в течение дня. Незадолго до смерти она сказала Карлосу, что видит тот самый свет — голубой, холодный, тот, что бывает только на большой глубине. Что он красивый. Сын решил, что это бред старости. Дочь решила иначе. Она помнила, как мать рассказывала про ту ночь — про воду, про звёзды, про то, как папа держал её руку. Про то, что некоторые вещи не имеют объяснений, но это не значит, что их не было. Розу похоронили рядом с Джеком, на маленьком кладбище в Бруклине, куда из-за стены доносился шум порта. Иногда оттуда дул морской ветер. На её надгробии выбита дата жизни и смерти, ниже строчка — та, что она однажды написала на листе бумаги и прикрепила к мольберту, чтобы не забывать: “Рисуй то, что видишь. Остальное придёт само…”