Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

нужны инвестиции. Срочные, весомые, с немедленной отдачей. Сто двенадцать карат первоклассного голубого бриллианта — лучший актив для подобных целей, какой я могу себе представить. Ничего личного, как говорится. Только бизнес.

— Только бизнес, — эхом повторила Роза, — а если я отвечу тебе, что ожерелья у меня нет. Оно лежит на дне Атлантики — вместе с обломками “Титаника” и людьми, которые не смогли спастись. Если оно тебе так нужно — можешь сплавать за ним.

Наступило молчание. Кэл смотрел на неё, не двигаясь, и только папироса дымилась в его руке.

— Я едва не погибла в той воде, — продолжила Роза, и голос её был теперь другим — в нём было что-то, что прорывалось сквозь годы самодисциплины, как прорывается вода сквозь трещину в плотине, — я боролась за жизнь в ледяном море, и если бы не Джек, я бы не стояла здесь сейчас. А ты — ты трусливо сидел в лодке вместе с женщинами и детьми. Со своим раздутым эго и самовлюблённостью.

Что-то снова изменилось в лице Кэла. Это было почти неуловимо, как если бы тучка набежала создав тень. Он медленно выпустил дым и так же медленно опустил папиросу.

— Ты лжёшь, — сказал он. Голос остался ровным. Именно это ровность и была в нём самым страшным. — И ты делаешь это неумело, Роза. Ты всегда была неважной лгуньей — слишком много гордости, чтобы лгать убедительно.

— Мой детектив — тот самый, который потратил два с половиной года на твои поиски, — разговаривал с иммиграционным офицером “Карпатии”. Тем самым, что проверял данные пассажиров. Он хорошо запомнил рыжеволосую, красивую, молодую девушку какая выделялась на фоне пассажиров третьего класса. В том числе он обратил внимание, что на ней было одето мужское пальто. Длинное, дорогого сукна, явно с чужого плеча. Карманы у этого пальто глубокие, приталенные… — Он сделал паузу, и в этой паузе было, что-то почти учительское, как будто он объяснял азбучную истину. — Вещь, которая лежит в глубоком кармане, не вываливается. Её нужно выронить намеренно. Или вытащить намеренно и спрятать.

Джек за её плечом не двигался. Она слышала его дыхание — ровное, намеренно ровное, — и знала, что он слушает каждое слово. Руфь стояла чуть поодаль и больше не пыталась говорить — она просто смотрела, с тем выражением человека, который наблюдает, как два берега расходятся в разные стороны, и уже не знает, на каком берегу ему стоять.

— Ты не глупая женщина, — сказал Кэл, и в его голосе не было злости — была только констатация факта, сухая и точная. — Именно поэтому ты не продала его. Ты понимала: появись на рынке камень такой ценности с такой историей — вопросы к тебе возникли бы немедленно. Ты всё это время держала его при себе — и это разумно. Я это ценю. По-своему.

Он докурил папиросу до середины, бросил себе под ноги и затоптал её, — движение аккуратное, привычное, без раздражения.

— Мне, в сущности, безразлично, как ты живёшь, Роза. Если тебе нравится эта конура в Виллидж и эти рисунки какие ты продаёшь — что ж, это твой выбор, и я его не оспариваю. Это теперь не моя забота. Но ожерелье является моей собственностью. По всем бумагам, по всем свидетелям, по всем юридическим основаниям. Подарка с моей стороны тебе не было. Скажем так, это была временно переданная мною тебе на хранение вещь в условиях катастрофы, когда я не мог удержать её при себе иначе. И теперь я хочу это вернуть.

— Передана на хранение, — повторила Роза. Слова прозвучали у неё во рту как что-то горькое.— Вот значит, как ты думаешь обо всём этом.

— Не важно, что я думаю, — отрезал Кэл. — Я даю тебе сутки, чтобы вернуть мою вещь.

Руфь при этих словах сделала шаг вперёд — почти непроизвольно, как делают шаг люди, которые не могут больше стоять в стороне, когда всё вокруг летит в пропасть.

— Кэлвин, — сказала она, и голос у неё был хрипловатый от сдерживаемых слёз, — Кэлвин, прошу тебя. Дай нам поговорить с Розой наедине. Дай мне поговорить с ней. Она послушает…

— Руфь, — сказал Кэл без малейшего раздражения — терпеливо, даже почти мягко, — не вмешивайтесь в то, что вас не касается.

Руфь замолчала. Она посмотрела на дочь с тем особым материнским взглядом, который говорит больше, чем любые слова — взглядом, в котором было и “пожалуйста”, и “ради меня”, и что-то, что не поддавалось формулировкам, потому что было слишком старым и слишком больным, чтобы укладываться в слова.

Роза на секунду встретила этот взгляд. И отвела глаза.

— Итак, — сказал Кэл, снова надевая перчатку — движением методичным, неспешным, как человек, заканчивающий деловую встречу. — Если ожерелье не будет возвращено мне добровольно — я обращусь в полицию. Это будет заявление о краже. Иммиграционный офицер подтвердит мои показания. Детектив предоставит всё, что необходимо. — Он бросил взгляд на Джека — быстрый, острый, как укол. — А Доусон пойдёт соучастником. В конце концов, он уже однажды пытался завладеть чужим имуществом на борту “Титаника”. Тогда ему повезло выкрутиться. В этот раз — я позабочусь, чтобы удача ему изменила.

Джек не пошевелился. Его лицо оставалось ровным — тем особым, внешним спокойствием человека, который понимает: любое движение сейчас будет использовано против него. Но Роза, стоявшая к нему спиной, слышала его дыхание и знала, что это спокойствие стоит ему усилий.

— Завтра, — сказал Кэл, — в час дня. Здесь же, на этом месте. Ты приносишь мне ожерелье, и мы расстаёмся без взаимных претензий. Ты продолжаешь свою жизнь, я — свою. Твоя мать получает возможность и дальше существовать с той степенью комфорта, которую я считаю обоснованной. — Он выдержал паузу. — Если ожерелья не будет, вы оба будете обвинены в краже.—Наклонив на прощание голову в лёгком, почти светском поклоне, словно они расставались после чайного приёма. —Руфь, — сказал он, — мы уходим.

Руфь стояла ещё секунду, не двигаясь. Она смотрела на дочь — и в этом взгляде была мольба, которую она не решалась произнести вслух при Кэле, но которая читалась в каждой черте её лица так ясно, что словам не оставалось места. “Пожалуйста. Ради меня. Я старая и у меня нет больше ничего, кроме тебя