Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон

сразу, не одним прорывом, а маленькими, почти незаметными шагами — между ними начала восстанавливаться та лёгкость, которая была у них на “Титанике”. Она начала смеяться его шуткам — не сразу искренне, сначала почти через силу, потом всё свободнее. Он начал замечать, как меняется выражение её лица, когда она рисует — ту самую сосредоточенность, что была у неё всегда, но которую он впервые видел теперь зрелой, профессиональной, отточенной годами труда. В одну из пятниц, в начале января, они пришли в галерею вместе. Роза несла под мышкой папку с новыми работами — четыре акварели, сделанные за последние две недели. Абрамович, сидевший за прилавком с чашкой чая, поднял голову, увидел их обоих и на секунду застыл, изучая лицо Джека с тем особым, внимательным выражением, которое появлялось у него, когда он узнавал в чьём-то лице что-то знакомое, но не мог сразу вспомнить, что именно.

— Господин Абрамович, — сказала Роза, — это Джек. Тот самый Джек, портрет которого вам понравился на заре нашего с вами сотрудничества.

Несколько секунд Абрамович молчал, глядя на Джека, потом хлопнул себя по лбу с такой силой, что чашка на блюдце звякнула.

— Боже мой! — воскликнул он. — Какая непростительная глупость! Ваш портрет висел у меня в галерее на самом видном месте. И он продавался за хорошие деньги. Я разговаривал с людьми о том, какая печальная история стоит за этим лицом — и не узнал вас, когда вы сами вошли в эту дверь месяц назад и спрашивали о Розе! — Он покачал головой, снимая очки и протирая их с тем особым раздражением на самого себя, которое появляется у людей, гордящихся своей наблюдательностью и обнаруживающих, что она подвела его именно в тот момент, когда была важнее всего. — Я же говорил вам тогда, что ваше лицо мне кажется знакомым! Я чувствовал это! И не сумел сложить два и два — старый дурак.

— Вы и не могли меня узнать сразу, — сказал Джек, невольно улыбнувшись впервые за весь этот разговор. — Я сейчас выгляжу немного иначе, чем там на портрете, тем более Роза рисовала меня по памяти, каким запомнила…

— Это да, — согласился Абрамович, всё ещё качая головой. — На портретах вы моложе. Счастливее. Но глаза — глаза те же самые. Просто я не мог себе представить, что мёртвый человек войдёт в мою галерею и будет стоять там живой, спрашивая о женщине, которая его рисовала. — Он посмотрел на Розу с выражением, в котором смешались удивление и что-то похожее на отцовскую гордость. — Я говорил вам, Роза, что вы рисуете любовь и смерть одновременно. Я не знал, что вы рисовали человека, который вернётся.

Роза почувствовала, как у неё на глаза наворачиваются слёзы — не от горя на этот раз, а от чего-то другого, более лёгкого, более похожего на облегчение. Она положила руку на руку Абрамовича, лежавшую на прилавке.

— Спасибо вам, — сказала она. — За всё. За то, что не прогнали меня, когда я впервые принесла свои рисунки. За то, что верили в меня.

— Это было правильное решение,— сказал Абрамович просто. И, повернувшись к Джеку, добавил уже другим, более деловым тоном: — Раз уж вы здесь, молодой человек, — у вас, случайно, нет своих рисунков? Если вы рисовали все эти годы по памяти портреты этой женщины, мне было бы крайне интересно на них взглянуть.

Джек посмотрел на Розу, и она кивнула — едва заметно, но достаточно.

— Есть, — сказал он. — Несколько. Я принесу их в следующий раз.

И когда они вышли из галереи в холодный январский вечер, оставив за спиной тёплый свет окон и звон колокольчика над дверью, Роза взяла его под руку — первый раз за все эти недели, — и они пошли вместе по Бауэри-стрит, не торопясь, не разговаривая, просто идя плечо к плечу, и каждый из них чувствовал, как медленно, осторожно, по кирпичику, между ними начинает выстраиваться что-то новое — не то, что было на “Титанике”, не повторение прошлого, а что-то иное, выросшее из пепла прежней жизни, как трава, которую Роза рисовала весной, пробивающейся между камнями мостовой.

Глава 20. Собственность мистера Хокли

Мистер Доббс пришёл на Пятьдесят восьмую улицу во вторник, в первых числах февраля, не дожидаясь назначенного срока — и это само по себе было признаком того, что новости у него были такие, что не терпели ожидания. Харрисон проводил его в библиотеку, где Кэл сидел с Карром, разбирая очередную партию неприятных цифр — отчёт по Кливлендскому заводу за январь показывал убыток в одиннадцать тысяч долларов, и Кэл слушал объяснения Карра с тем особым, тяжёлым молчанием, которое предвещало взрыв раздражения у любого, кто окажется рядом в неподходящий момент.

— Мистер Доббс настаивает на немедленном разговоре, сэр, — сказал Харрисон. — Говорит, что дело не терпит отлагательств.

Кэл поднял взгляд от бумаг. Что-то в формулировке — “не терпит отлагательств” — заставило его отложить отчёт в сторону быстрее, чем он сам ожидал.

— Впустите, — сказал он.

Доббс вошёл — всё такой же незаметный, всё такой же неприметный, с той же тонкой папкой под мышкой, которая, впрочем, теперь была заметно толще, чем в их прошлые встречи. Он сел, не дожидаясь приглашения, и Карр, поняв намёк, вышел из библиотеки, тактично прикрыв за собой дверь.

— Я нашёл её, — сказал Доббс без предисловий.

В библиотеке повисла тишина — та особая, плотная тишина, которая наступает, когда новость, которую человек ждал так долго, что почти перестал в неё верить, наконец становится фактом. Кэл медленно отложил чернильное перо, которое держал в руке.

— Она жива? Расскажите, — сказал он.

Доббс открыл папку.

— Я говорил вам в прошлый раз, что вышел на след через швейную мастерскую на Брум-стрит и через хозяина, который вспомнил рыжеволосую работницу, ушедшую “рисовать картинки”, — сказал он. — После этого я начал систематически обходить галереи и художественные лавки в нижних кварталах Манхэттена. Это заняло время — таких мест в городе достаточно, и большинство владельцев неохотно отвечают на вопросы о своих художниках, особенно если те — молодые женщины без семей и связей. Но в декабре я нашёл небольшую галерею на Бауэри-стрит, принадлежащую человеку по фамилии Абрамович. Он отказался отвечать прямо и мне