Начало - Сергей Олегович Воронин

– Третий и четвертый ряд – назад! Первый и второй – прикладывайся!

Не растерялся стрелецкий голова, и что важно, его команду поняли не только русские ратники, но и казаки. Так что стоило дыму чуть рассеяться, как Пётр увидел отхлынувших от рогаток черкасов, смешавшихся с теми, кто еще напирал сзади. В итоге же мятежные казаки просто замерли на месте, сгрудившись плотной толпой.

– Пали-и-и!!!

– А-а-а!!!

Залп стрельцов потонул в еще более отчаянном крике увечных, но и тот заглушил рев русских пушек, наконец-то перезаряженных! Теперь уже всю линию русского войска затянуло густым дымом, но когда тот рассеялся, московские ратники увидели лишь спины спешно убегающих казаков. Оставивших тела сотен павших, густо усеявших все пространство перед позициями княжеской рати.

Но увидели русские ратники и иное. Опытные, можно сказать, настоящие черкасы с копьями и самопалами остались стоять возле пушек. Выговский поберег своих лучших воинов, бросив на самоубийственный штурм беднейшую голытьбу, не считаясь с ее потерями. Очевидно, прочие казаки вступили бы в бой, если бы голытьба сумела преодолеть рогатки и ввязаться со стрельцами в рукопашную схватку. И ведь что самое страшное – врагу это практически удалось!

Впрочем, вряд ли Выговскому вновь удастся бросить голытьбу на русский табор. Иное дело, что атаки в ближайшем будущем и не предвидится, за спинами черкасов Пётр разглядел быстро приближающиеся к гуляй-городу извилистые апроши. Что же, разумно – раз уж гетману не дался первый штурм, то можно положиться на осаду! Грамотную осаду, обложив русский лагерь шанцами и батареями.

Глава 8

Солнце давно уже перевалило знойный полдень, и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта. Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день.

Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные, пушкари давно уже скинули свои потертые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить. Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами» да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами». Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов.

Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли и так давно сбитое дыхание.

Естественно, вести перестрелку длиною в день без потерь невозможно. Где-то проглядели трещину, возникшую в стволе с очередным выстрелом, а на следующем пушка взорвалась, в одночасье погубив весь расчет. Где-то ратников достали осколки вражеских гранат или бомб, а однажды рванула практически пустая пороховая бочка. Но даже «малый» взрыв ее покалечил сразу нескольких воев. Кто-то пал замертво, отравившись пороховым дымом.

И все же русские пушкари сполна вернули должок наемникам-немцам и черкасам, сумевшим обмануть московских ратников в самом начале перестрелки – утром, когда Выговский бросил в атаку казачью голытьбу. Пётр Бурмистров со товарищи наблюдали бой стрелецкого приказа, но, как позже выяснилось, самая яростная сеча развернулась именно у шанцев. Ведь там, как оказалось, ударила казачья конница. Получается, голытьба просто отвлекала русское войско, а главный удар гетман нанес по батареям в надежде, что конные черкасы перебьют подготовленных пушкарей да заклепают орудия. Слава Богу, охранявшие шанцы московские пикинеры и мушкетеры смогли удержать врага, покуда умельцы огненного боя перезаряжали орудия.

А уж там стегнули по ворогу картечью в упор, разом отбив у мятежных казаков желание драться.

Так вот, пока шла перестрелка, русские пушкари сбили на треть больше вражеских орудий с шанцев Выговского, чем потеряли собственных, включая и по неисправности стволов.

Правда, тут стоит добавить, что ляхи и черкасы упорно палили не только по московским шанцам, но и по гуляй-городу, в то время как голытьба вынужденно тянула извилистые апроши к русскому лагерю, прячась как от бомб, так и от стрелецких да солдатских залпов.

Покинуть же лагерь и отбросить ворога вылазкой никакой возможности не было. Мешал огонь артиллерии Выговского, мешали крутившиеся на отдалении татары, готовые в любой миг налететь на смельчаков, покинувших укрепление. И уже ближе к вечеру враг подвел апроши к гуляй-городу на каких-то полсотни шагов. А когда голытьба закончила свою работу, земляные ровики принялись заполнять старые, опытные черкасы с хорошим оружием, наемники-драгуны и даже турецкие янычары, коих привел с собой крымский хан.

Нашлось место и наемникам из валашской хоругви…

Между тем возы и щиты-туры гуляй-города серьезно повредило огнем вражеской артиллерии, какое-то время целенаправленно разбивающей их в щепки. Велся обстрел и по самому лагерю, навесной огонь из вражеских мортир, кои черкесы умудрились затянуть в апроши; последние били как калеными зажигательными ядрами, так и бомбами. А напоследок, когда уже подвели апроши совсем близко, зарядили даже картечь!

Как понял Бурмистров, хитрые немецкие пушкари использовали каменный дроб, засыпанный в плетеные корзины с поддоном.

Сам Пётр, как и его товарищи, и многие иные ратники его сотни нашли себе пристанище в наспех вырытых стрельцами извилистых ровиках, сами-то дети боярские были не очень привычны рыть землю. Хотя кто как, бедные однодворцы вполне могли и сами пахать да сеять, да боронить… Впрочем, большую часть поместной конницы князь Трубецкой вывел из лагеря, как только начался обстрел мортир. Вывел вместе с увечными и рейтарами, решив поберечь оставшуюся кавалерию и сохранить раненым жизнь.

Ну а отступившим в гуляй-город стрельцам рытье апрошей далось куда легче и быстрее, как, впрочем, и донским казакам князя Ромодановского, и верным левобережным черкасам Беспалого. Да и ратники солдатских полков довольно быстро закопались в землю. Только дети боярские не нашлись, чем, как и где рыть апроши.

Впрочем, ведь и те ровики, что стрельцы суетливо вырыли под вражеским обстрелом, далеко не везде успели соединить промеж собой.

Очередная бомба рванула в каких-то десяти саженях от апроша. И хотя взрывная волна ее уже не достала до ровика, а осколки полетели выше голов ратников, измазавшийся в жирном и влажном черноземе Жуков с искренней ненавистью процедил:

– Ироды! Ну, доберусь я до немецких пушкарей, кишки самолично выпущу…

Алексей говорил на полном серьезе, на что товарищи его лишь мрачно промолчали – все они разделяли его чувства. Все те, кто пережидал обстрел из пушек и мортир, вслушиваясь в свист бомб и их близкие разрывы. Да, Господь покуда хранил русских ратников, и еще ни один вражеский снаряд не влетел в апрош. Но ведь если влетит –