Чайный Мастер. Том 3 - Ярослав Мечников

— Спасибо, — сказал я ей в спину и принялся за еду.

Хлеб, горячая похлёбка, простой согревающий чай, который Лира, судя по нехитрому вкусу, заварила сама. Но я всё равно улыбался, хлебая его.

Марвин молчал, пока не доел всё до последней крошки, а потом неожиданно заговорил, глядя в темнеющее небо, где уже разгорались первые редкие звёзды.

— Этой лавкой всегда владела семья моей жены.

Я допил чай и промолчал, понимая, что в такие минуты человеку нужно просто выговориться, и мешать ему нельзя.

Марвин, заметив, что кружка моя опустела, протянул мне флягу.

Я, поколебавшись, взял, плеснул в опустевшую пиалу тёмной, почти чёрной в сумерках жидкости, отдающей красным на свету, и вернул флягу старику.

— Пей, — кивнул он. — Из старых запасов. При перегретых каналах — первое дело.

Я попробовал напиток, который оказался кисло-горьким и почти не ощущался внутри, но сразу принёс какое-то странное спокойствие.

— Вы говорили, что раньше чай не признавали. Почему так? — решился я спросить.

Марвин помедлил, повертел в руках кружку и тяжело вздохнул, подняв голову.

— Молод был. Дурён, — глядел он куда-то мимо меня. — Власть голову кружила. Талант в алхимии сильный был. Да и сама сила через край хлестала. — Он сжал кулак, так что бинты натужно скрипнули, и криво, невесело усмехнулся: — А мозгов — с лесной орех.

Редко же доводится видеть старика таким, — чтобы он сам себя судил, и судил строго.

— Влюбился я тогда, женился быстро, — сухо продолжал он, роняя слова коротко и скупо. — А как прознал, что моя Самелия чаем занимается, так только посмеяться мозгов хватило. При её же стариках. За то с ними и разругался вдрызг. Не знал, что чай у них был семейным, родовым делом.

Он замолчал, уставившись в свою кружку. И по тому, как ходили у него желваки под щетиной, я понял, до чего тяжело ему это ворошить. Но желание выговориться было сильнее.

— Самелия меня тогда так отделала, — он вдруг хмыкнул, и в хмыканье этом сквозь горечь пробилась нежная улыбка, — что я двое суток с постели встать не мог. Бойкая была. Огонь. — Он покачал головой. — Мы тогда оба на одном ранге Развития стояли, только она боевыми искусствами занималась, помимо чая, а я — котлами да ретортами. Но, дурак высокомерный, так и не признал её таланта в чайном искусстве, пробовать её сборы отказывался наотрез. Где это видано, думал я, чтобы простой чай был сильнее высокой алхимии? — Он усмехнулся снова, но уже без всякого веселья. — Чушью мне это казалось.

Марвин вздохнул так тяжело, словно на его плечи опустилась вся тяжесть прожитых лет.

— Долго мы так жили, — продолжил он тише. — Я по своей алхимии наверх лез, чины, заказы, важные люди. Она тут, при лавке, при своих травах да чайниках. Я ведь ценил её саму, очень ценил, но вот труд её за серьёзное дело не считал. — Он потёр переносицу тыльной стороной руки. — Так и не выпил ни разу её чая. Ни разу…

Я отпил ещё кислого напитка и не сказал ни слова, глядя в сгущающиеся тени.

— А потом её не стало. — Голос его дрогнул и опустился ещё на полтона. — Слишком рано. Как раз в тот год, когда звери из Леса попёрли огромной стаей. После той резни Совет и запретил ватагам лагеря у опушки ставить.

Он умолк надолго.

А я не торопил, слушал затихающий хохот в зале чайной, да шелест ветра.

— С горя я и взялся тогда за тот заказ, — заговорил он ещё тише, и мне пришлось податься ближе, чтобы расслышать его. — За такой, за который ни один вменяемый алхимик не взялся бы. Думал, что уйду в работу с головой, и полегчает, отпустит. А вышло вот… — он поднял забинтованные руки, оглядел их так, словно впервые видел. — Высокая алхимия мне после закрылась навсегда. Всё, чем жил, чем гордился, ради чего её труд ни во что не ставил, — всё в один день коту под хвост.

— И что вы… — начал было я, но осёкся.

— А ничего, — усмехнулся он с горечью. — Пусто стало.

Он промолчал и добавил:

— Все заведения вдоль тракта тогда позакрывали, побросали, кто куда, чтоб под зверьё не угодить. И лавку Самелии тоже под снос определили.

Он повернул ко мне голову, и в сумерках глаза его блеснули опасным огоньком.

— Вот тут-то во мне что-то и ворохнулось. — Голос его стал глуше, будто он говорил уже не мне, а самому себе, куда-то внутрь. — Связи ещё оставались, и я отстоял чайную её. Сохранил то единственное, что от неё осталось, понимаешь? Стены эти. Полки. Колодец.

— Колодец, — тихо повторил я по инерции.

— Колодец, — кивнул он, хлопнул по кладке ладонью. — Про источник в нём я уж после дознался. Что вода в нём не простая. Что это место силы. Стоял я над ним и думал: а почему нет? Она ж всю жизнь с этой водой чай заваривала. Дай, думаю, и я попробую, — пойму хоть, что она в этом находила, отчего у неё глаза светились, когда она над пиалой колдовала.

Голос старика снова набрал силу. А я слушал его, боясь пошевелиться, и передо мной вставала картина долгого пути этого колючего старика.

— Начал с малого. Пробы, сборы, ошибки, — начал он. — А там и первые гости пожаловали, из старых знакомых. Потом люди пошли непростые, важные. Да и сам я… прикипел вскоре, распробовал, — потер он руки. — Колодезная вода своё делала. Тогда лавка не за неделю поднялась, я над ней не один год просидел, прежде чем о ней заговорили. Да я к тому и не гнался. Просто держал… последнее, что от неё осталось.

Он замолчал.

Звёзды над садом высыпали гуще, ватажники в лавке приутихли, и слышно стало только, как в колодце внизу, в темноте, едва различимо капает вода.

Я не решался вставить и слова. Просто сидел, держа остывшую пиалу, и ждал.

— А потом и его не стало, — выговорил он наконец, так тихо, что я едва расслышал. — Колодца этого — я его в тайне держал, про источник ни одной живой душе не заикался. — Он тяжело сглотнул. —