Холодная война - Петр Алмазный

— Люди, которые не сдались, — ответил Крюгер. — В Англии… В Америке… Они готовы платить за информацию. За сотрудничество.

Штольц медленно отпил пиво. Он понимал, что Крюгер предлагает ему стать агентом западных разведок. И это был либо провал, либо ловушка, но он должен был выяснить, что стоит за этим предложением.

— Я подумаю, — сказал обер-лейтенант.

— Не думай долго, — ответил майор. — Время не ждет. Вот тебе моя визитная карточка. Позвони.

Он поднялся и вышел. Штольц остался сидеть, глядя на пустой стул напротив. Он знал, что теперь у него есть нить, которая может привести к заказчику похищения ящика с красной полосой и буквами RK. Надо было только не оборвать ее неосторожным движением.

Варшава, штаб Войска Польского, кабинет генерала Ровецкого. 26 января 1942 года.

Бригадный генерал Стефан Ровецкий сидел за столом, заполняя отчетность. Вся эта бумажная волокита претила ему, кадровому офицеру, но порядок есть порядок. В конце концов, все это касалось нового Войска Польского.

Когда русские прогнали немцев из Варшавы, генерал ни на минуту не усомнился, в том, чтобы принять под командование 3-ю пехотную бригаду возрождаемой армии. Проклятых фрицев надо было выбить из Польши, но теперь, когда власть в ней захватили коммунисты, стал сомневаться.

В дверь постучали.

— Войдите!

Вошел адъютант, молодцевато приложил два пальца к козырьку фуражки.

— Пан генерал, к вам представитель советской военной администрации. Старший майор Грибник. Просит принять.

Ровецкий поднял голову. Этот безусый поручик понятия не имеет, что в советской табели о рангах звание старший майор носят только сотрудники госбезопасности. И Грибник не просто чекист, он начальник особого оперативного отдела ОКС.

— Пригласите.

Русский вошел, отрекомендовался, получил приглашение садиться, снял фуражку, опустился в кожаное кресло. Он был спокоен, но в его глазах чувствовалась та особая настороженность, которая отличала людей его профессии.

— Пан генерал, — заговорил старший майор госбезопасности по-польски. — Я пришел к вам с деловым предложением, но сначала — вопрос. Вы знаете, что мы проводим выборочную проверку офицеров союзных армий?

— Я слышал об этом, — медленно проговорил Ровецкий, — но не вижу в этом ничего предосудительного.

— Правильно, — повторил Грибник. — Это вынужденная мера, связанная с тем, что офицеры прежде служили в буржуазных армиях, а новые кадры еще не готовы. И вот вообразите, что на этот раз мы нашли кое-что необычное. Выяснилось, что один из генералов Войска Польского сохранил свое довоенные связи с иностранными державами.

Ровецкий молчал. Рука его незаметно дернулась к нагрудному карману, где лежала ампула с ядом, но он сдержал порыв. Это был бы жест труса, а трусов польский генерал презирал. В конце концов, если русский контрразведчик играет в открытую, можно еще пожить.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Грибник. — Тогда я скажу прямо. Мы знаем о ваших связях с британцами. Мы знаем, что вы работали на них до войны и, возможно, продолжаете работать, но мы не хотим арестовывать вас.

— Чего вы от меня тогда хотите? — спросил Ровецкий.

— Я хочу предложить вам сделку, — сказал Грибник. — Вы продолжите работать на британцев, но передавать им будете только то, чем мы снабдим вас.

— Вы предлагаете мне стать двойным агентом?

— Я предлагаю вам сохранить жизнь и свободу, — сказал Грибник. — Если вы откажетесь, я буду вынужден доложить маршалу Жукову. А он, в свою очередь, передаст дело в Москву. Вам не нужно объяснять, что это значит.

Генерал долго молчал, глядя в стол, потом покивал головой.

— Я согласен, — сказал он.

Грибник кивнул, вставая.

— Хорошо. Связь с вами буду поддерживать лично я. Если вы покончите с собой, это не улучшит положения вашей семьи. Это не угроза, поверьте. Ведь в случае вашего самоубийства, мы будем вынуждены вести расследование, которое неизбежно вскроет ваши связи с государствами, которые не пришли на помощь Польше два года назад.

С этими словами контрразведчик вышел, оставив пана Ровецкого в тяжких раздумьях. Генерал сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Он знал, что теперь его жизнь не принадлежит ему. Впрочем, она никогда ему и не принадлежала.

Берлин, штаб ОКС РККА в Германии, кабинет маршала. 27–28 января 1942 года.

Утро началось с того, что я перечитал стенограмму нашего с товарищем Сталиным разговора. Листки с машинописным текстом лежали передо мной, испещренные моими же пометками.

«Единый оборонительный блок», «объединенное командование», «единые стандарты вооружений». Все это было правильно, но между правильными словами и реальными делами огромное расстояние.

Я закурил, глядя в окно. Берлин просыпался. Где-то там, в штабах союзных армий, сидели генералы, которые вчера или воевали с нами, или боролись с немцами в подполье, а сегодня должны стать нашими союзниками. Некоторые из них искренне верили в новую жизнь.

Другие — как Стефан Ровецкий, в предыдущей версии истории замученный немцами в концлагере — продолжали играть старую игру. Задача была не просто создать союз. Задача была сделать его реальным. Я позвонил Маландину.

— Герман Капитонович, подготовьте приглашения для командующих союзными армиями. Совещание назначим, когда прибудут. Вопросы — единая система управления и координация. Пусть привозят свои предложения. И позаботьтесь о том, чтобы участников совещания устроили с комфортом.

— Есть, товарищ маршал.

Я положил трубку и снова взглянул на карту Европы, висевшую на стене. От Балтики до Карпат тянулась линия, которую мы должны были превратить в пояс безопасности. Это была не просто граница, это была новая линия фронта холодной войны.

Вечером следующего дня встречался с генералами из вновь образованных соцстран. Разговор вышел непростым. Поляки настаивали на сохранении автономии в военных вопросах. Чехи требовали гарантий. Венгры дулись молча, но их молчание было красноречивее слов.

— Товарищи, — сказал я и заметил, что многие фыркнули, — мы все знаем, что Запад не примет наш союз. Они будут пытаться расколоть нас, перетянуть на свою сторону, ослабить. Если мы будем действовать поодиночке — нас раздавят. Если мы будем едины — они не посмеют посягнуть на безопасность наших стран.

Они молчали. По глазам моих собеседников было видно, что логика, заключенная в моих словах, была им понятна, но она вступала в противоречие с национальным чванством, классовыми предубеждениями и прочими пережитками.

— Мне не нужно, чтобы вы отказались от того, что вам внушали на протяжении всей жизни, — продолжал я. —