Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

среди бурного моря людей. Кубок в его руке сверкал, отражая неровный свет лучин, и в каждом движении угадывалась не только сила, но и некая нетерпеливая решимость. Лицо его налилось жарким румянцем, глаза блестели — то ли от вина, то ли от усталости, то ли от чего-то, что не было видно никому, кроме него самого.

— За Новгород! — крикнул он. — За наш торг, за наши суда, за мужчин, которые не боятся морозов, и за тех, кто им верит!

Гул поднялся, кубки загремели.

— За князя! — крикнули в ответ. — За его силу!

Кира сидела немного сбоку, ближе к стене. Свет от факелов падал на её лицо, тень под скулой делала взгляд ещё холоднее. Она не пила, только держала кубок, слегка покачивая его.

— А вот и за княгиню! — сказал кто-то громко, с растянутой усмешкой. — За нашу ведунью!

Несколько человек хохотнули. Владимир резко повернулся:

— Что ты сказал?

— Да что… — тот приподнялся, краснолицый, потный, усы в мёде. — Это шутка. У нас весело, не гневайся, княже.

— Шутка, говоришь… — голос Владимира стал ровным, но губы побелели. — Смотри, чтобы не поперхнулся.

— Да я… — боярин развёл руками, глядя то на Киру, то на князя. — Я же добром. Все знают — она варит свои травы, помогает. Или не так?

— Так, — спокойно ответила Кира.

Он ухмыльнулся, почувствовав, что она заговорила.

— Вот и славно. Только знаем мы, как бывало: одна помогла, а потом… и мужей своих в могилу проводила.

Смех пронёсся по залу, короткий, неровный — не весёлый, а какой-то надломленный, будто все сразу почувствовали, что пошутили не к месту. Несколько голосов оборвались на полуслове; кто-то закашлялся, другой шумно хлебнул из кружки, стараясь утопить в ней неловкость. Воздух стал густым, неподвижным, и даже дым от очага словно застыл под потолком, не решаясь рассеяться.

Владимир вдруг резко поднялся. Скамья скрипнула, кубок покатился по столу и ударился о край. Его лицо изменилось в одно мгновение — жар, который ещё минуту назад казался следом веселья, теперь стал чем‑то иным, опасным, внутренним. Глаза сузились, в них мелькнуло напряжение, и рука, всё ещё тёплая от вина, потянулась к ножу на поясе — не быстро, но решительно, как к последнему слову, которое должно было расставить всё по местам.

— Повтори.

— Да зачем, княже, ну что ты… — тот сразу отступил, пятясь назад. — Слово сказано без злобы, клянусь.

Кира осталась на месте, не шелохнувшись. Лишь тихо, под столом, коснулась ладонью руки Владимира — быстрое, почти невидимое движение, больше ощущение, чем жест. Владимир замер, как по команде, не взглянув в её сторону, но дыхание его стало резким, прерывистым, словно сдерживало что-то, готовое вырваться наружу.

Она медленно повернулась к боярину. На миг в зале стало необычно тихо — гул стих, смех растворился, только потрескивал где-то вдалеке очаг. Кира смотрела прямо, не мигая, и молчание вдруг стало ощутимым, тягучим, словно натянутая тетива, которую вот-вот отпустят.

Боярин, сперва упрямо выдержав её взгляд, через несколько секунд вдруг дрогнул — что-то мелькнуло в глазах, и он отвёл их в сторону, потупился, будто старался спрятаться за кружкой.

— Я же… — пробормотал он, голос его стал тише, ломким, — Без обиды, княгиня. Это… шутка…

Кира не отвела взгляда. Лицо её осталось спокойным, но в глазах не было ни тени улыбки, ни раздражения — только холодная, жёсткая внимательность, как будто она разглядывала не столько его самого, сколько пустое место, где он мог бы уже не быть.

Боярин закашлялся, неловко сглотнул, торопливо опустил кубок на стол, избегая её взгляда. В зале повисла тяжёлая, липкая тишина.

— Ладно, не серчай, княгиня. Бывает, язык…

— Бывает, — тихо сказала Кира.

И снова наступила тишина. Только уголь в жаровне щёлкнул.

— Садись, — сказал Владимир, не глядя на боярина. — И не открывай рта, пока пьёшь за чужим столом.

— Так оно и верно, — пробормотал кто-то сбоку. — Не в своём доме.

— В моём доме, — отрезал Владимир. — А в моём доме княгиню не трогают.

Кира отняла руку. Он сел, но плечи его оставались напряжёнными, словно перед ударом.

— Пусть едят, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не смотри на них.

— Они смеются, — прошептал он.

— Пусть.

— Это меня бесит.

— Именно поэтому они и смеются.

Он сжал кулак.

— Думаешь, я не вижу, как они злятся, что я сижу здесь, а не мой отец?

— Пусть злятся. Это значит, что они живы.

Он покосился на неё.

— А ты… как ты это делаешь?

— Что?

— Смотришь так. Он чуть не упал со скамьи.

Кира чуть улыбнулась — не ртом, а глазами.

— Просто не боюсь смотреть.

— Ты вообще ничего не боишься, — сказал он. — А я…

— Ты живой. Это сложнее.

Он хмыкнул, снова поднёс кубок к губам.

— Тогда пью за то, чтобы хоть раз быть таким спокойным, как ты.

— Не пей за это. Я спокойная не потому, что хочу.

— А почему?

— Потому что нельзя быть другой.

Он коротко кивнул. За столом снова зашумели, кто-то затянул песню, кто-то валился на бок, звенели блюда.

— Княже! — крикнул купец из дальнего угла. — Тост! За твою мать, за ту, что дала тебе горячую кровь и силу!

Кира заметила, как Владимир напрягся.

— А, — добавил купец, ухмыляясь, — не по роду, говорят, она… но по духу крепка!

Несколько человек усмехнулись. Владимир не ответил. Поднял кубок.

— Да, — сказал он спокойно. — Я сын рабыни. И горжусь этим.

Шум мгновенно стих. Он отпил, затем посмотрел прямо на купца.

— Моя мать сильнее ваших. Потому что жила без золота и без защиты.

Кто-то кашлянул, кто-то глухо хмыкнул. Никто больше не засмеялся. Кира чуть склонила голову.

— Вот теперь правильно, — шепнула она.

Он улыбнулся ей краешком губ.

— Учусь у тебя.

— Не учись. Просто помни.

Песни начались вдруг, как по команде — кто‑то неуверенно затянул, остальные подхватили, будто желая заглушить остатки напряжения, разогнать тяжёлую тишину. Голоса были сдавленными, нестройными; люди смотрели в сторону, избегая встречаться взглядом ни с Кирой, ни с Владимиром. За столами говорили теперь вполголоса, каждое слово звучало осторожно, как будто