Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он вдруг коротко засмеялся — не весело, а от неожиданности.

— Они же взбеленятся.

— Пусть. Но они не смогут быстро ответить. Им будет стыдно, потому что ты заставишь их говорить о матерях вслух. А они это не любят. Они любят шептать.

Владимир молчал, затем протянул руку и накрыл её ладонь у себя на голове, словно удерживая: «Не убирай».

— Ты это придумала сейчас? — спросил он.

— Нет. Я думала об этом давно, — ответила Кира. — Просто раньше не было смысла говорить.

— Почему?

— Потому что ты бы не услышал.

Он снова хмыкнул и тихо сказал:

— Наверное. Я тогда думал, что если громче кричать, то сильнее выглядишь.

— В Новгороде громче — значит легче ткнуть палкой.

Он вздохнул, словно воздух был кислым, как после тяжёлого мёда.

— Они могут меня выгнать, Кира.

Она не ответила сразу, лишь продолжала гладить его волосы, пока он не повторил тише:

— Могут. Завтра ударят в колокол — и всё. «Пошёл вон». Я ведь не мой отец. Они меня не боятся.

— Они боятся. Просто не так, как тебе хочется.

— А как?

— Они боятся, что ты начнёшь считать их деньги. Боятся, что ты перекроешь им путь к прибыли. Боятся, что ты договоришься с теми, с кем они уже договорились.

Он поднял на неё глаза — внимательные, цепкие, но усталые.

— Ты опять про деньги.

— Потому что здесь всё про деньги.

— На вече мне кричали не про деньги.

— Кричали. Но внутри у них — деньги.

Он замолчал, затем внезапно спросил:

— Ты сегодня с кем говорила? Из тех, кто к тебе приходит?

Кира не отвела взгляд.

— Приходили.

— Кто?

— Жена посадника. Затем ещё две — одна от купца, другая сестра боярина.

— И что они сказали?

Кира слегка пожала плечом.

— Одна жаловалась на боль в животе. Другая — на кровотечения. Третья — на головные боли, но это было не про голову.

Владимир прищурился.

— А про что?

— Про то, что её муж пьёт и проигрывает. И что варяги кому-то должны. И что кто-то прячет воск.

Он медленно выдохнул.

— Ты это так, между делом, узнаёшь?

— Я задаю вопросы. Они сами говорят. Людям легче говорить, когда думают, что ты их лечишь.

Он помолчал, затем тихо сказал:

— И тебе не противно?

Кира чуть сжала губы.

— Иногда противно. Но если я не буду слушать, другие будут. И используют это против нас.

Он посмотрел на её руку — на кольцо, на пальцы, пахнущие льном и дымом.

— Мы стали как купцы, — сказал он. — Только торгуем не воском.

— Мы стали как выжившие, — ответила Кира. — Купцы хотя бы честно торгуют.

Владимир криво усмехнулся.

— Честно? Ты не видела купцов.

— Я их видела.

— Тогда зачем так говоришь?

— Чтобы ты понял: мы не хуже их. Мы просто учимся.

Он снова опустил голову на её колени, теперь полностью, и лежал так, как ложатся только рядом с теми, кому доверяют всё тело.

— Я сегодня чуть не сорвался, — глухо сказал он в пол. — Мне показалось, что я прямо там возьму меч и… всё. Конец.

— Я знаю.

— Откуда?

— По твоим шагам. Ты вошёл, и у тебя плечи были деревянные. Пальцы белые. Ты так делаешь, когда держишься из последних сил.

Он фыркнул.

— Ты читаешь меня, как свои бересты.

— Я тебя вижу. Этого достаточно.

Он помолчал, затем сказал, совсем тихо, словно стыдясь:

— Я боюсь, что меня прогонят. Как щенка. Без места. Без имени.

Кира не сказала «не прогонят». Она просто провела рукой по его волосам ещё раз, медленно, от макушки к затылку.

— Скажи мне честно, — продолжил он, — если это случится, ты пойдёшь со мной?

— Да.

— Вот так просто?

— Вот так.

— А если тебя… — он замялся, — если тебя здесь будут держать? Против твоей воли?

Кира посмотрела на очаг.

— Тогда я буду делать то, что умею. Искать выход. Но не брошу тебя.

Он резко выдохнул, словно только этого и ждал.

— Я иногда думаю, что слишком сильно на тебя опираюсь.

— Опирайся. Только не дави.

Он тихо засмеялся.

— Ты даже это умеешь сказать так, будто это приказ.

— Это не приказ. Это правило.

— У тебя всё по правилам.

— Потому что без правил здесь тебя съедят.

Владимир приподнялся, сел ближе, почти вплотную к её ногам, и посмотрел ей в лицо, долго, внимательно, словно хотел запомнить.

— Ты устала, — сказал он.

— Устала.

— И всё равно сидишь.

— Потому что, если я лягу, я начну думать сильнее.

— Ты и сейчас думаешь.

— Сейчас я пряду. Это помогает.

Он наклонился и неожиданно ткнулся лбом в её живот — коротко, неловко, почти по-детски.

— Я сегодня… — он выдохнул, — я сегодня, когда орал, вспомнил Киев. Как отец сидел. Как он махнул рукой: «Берите». И всё. Я стоял, словно меня плевком отметили.

Кира положила ладонь ему на затылок.

— Это не уйдёт сразу, — сказала она. — Но ты можешь сделать так, чтобы это перестало быть крючком.

— Тем, что ты сказала?

— Тем, что я сказала. И тем, что ты будешь заниматься делами. Торг, охрана, дороги. Люди любят выгоду больше, чем чистую кровь.

— А честь?

— Честь они вспоминают, когда им выгодно.

Он помолчал, затем вдруг спросил:

— Ты правда меня любишь?

Вопрос прозвучал тихо, почти грубо, словно он боялся сделать его мягким.

Кира посмотрела на него спокойно.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты стараешься. Даже когда злишься.

Он усмехнулся.

— Отличная причина.

— Других здесь не дают.

Он кивнул, словно принял её слова.

— А ты меня не боишься?

— Боюсь.

— Чего?

— Что ты захочешь стать таким, как они, чтобы тебя приняли.

Владимир нахмурился.

— Я не хочу быть как они.

— Тогда не пытайся.

Он медленно поднял руку и коснулся её пальцев — не кольца, а кожи рядом, словно проверял, настоящая ли.

— Я сегодня… — начал он и снова замялся, — я сегодня хотел, чтобы