Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Старшина только крякнул и махнул рукой.

* * *

Дальше всё пошло по накатанной колее, в лучших, негласных, щедро смазанных бюрократическим салом традициях советской номенклатуры. Скандал замяли так виртуозно, что ни один комар носа не подточит. Когда влиятельный папаша из райкома узнал, на чём именно погорел его ненаглядный, идеально прилизанный сыночек, то, по слухам, едва не заработал обширный инфаркт прямо в своём кабинете с дубовыми панелями.

Ещё бы! Это же не фарцовка по мелочи или пьянка с голыми девками в сауне! Это совсем другое — подрыв устоев, взлом сейфа и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. За такое в тысяча девятьсот семидесятом по головке не гладили, тут пахло расстрельной девяносто третьей статьёй, ведь было там около пятидесяти тысяч! А статья вступала в действие после десяти тысяч!

Чтобы не сесть в лужу перед суровыми дядями из обкома, не лишиться спецпайков, госдачи и персональной «Волги», а главное — не пускать дело по уголовной линии с несмываемым клеймом на всю семью, папаша включил все свои скрытые рычаги.

Деньги и товар в Универмаг вернулись тихо, словно по мановению волшебной палочки, строго по описи и, разумеется, задним числом. Будто и не было никакой дерзкой кражи, а произошла досадная инвентаризационная ошибка. Всё не вышло за границы нашего района. Папашке пришлось очень сильно напрячься. Буквально, порвать жопу на британский флаг.

А самого Артурчика, нашего несостоявшегося Аль Капоне, под максимально благовидным предлогом «повышения комсомольской сознательности, отклика на зов Партии и трудовой закалки характера», спешно услали куда-то далеко за седой Урал, на Всесоюзную ударную стройку.

Куда именно? Об этом история умалчивала. Пусть теперь месит там непролазную таёжную грязь в тяжеленных кирзачах вместо своих щегольских чехословацких ботинок, спит в вагончике, грызёт перловку и кормит комаров, романтик хренов. Там из него быстро выбьют дурь.

Что касается Рябого, то наш старшина Сидорчук на следующий же день оформил его как банального мелкого хулигана и воришку. Впаял ему пятнадцать суток на подумать, а после строго-настрого наказал убираться за сто первый километр. И чтобы духу его в Москве больше не было, если не хочет огрести солидный, полновесный срок по совокупности былых заслуг.

Трезвый Рябой оказался парнем сообразительным и на удивление понятливым. Воровская жизнь быстро учит понимать, когда пахнет жареным. Правда, на прощание он всё-таки попытался сохранить блатное лицо.

Как? Он передавал мне горячий привет через Сидорчука и сквозь зубы обещал очень тёплую встречу когда-нибудь в темном переулке. Что же… Я лишь усмехнулся, услышав это. Если бы в прошлой, пропахшей порохом и кровью жизни мне за каждое такое обещание от всяких отморозков давали по рублю, то я мог бы стать богаче Билла Гейтса и купить себе пару тропических островов. Пусть приходит, встречу как родного. Если, конечно, здоровье позволит.

А вот участковый Сидорчук… Старшина цвел и пах. Он получил официальную благодарность от начальства, весомую запись в личное дело и такую премию, на которую можно было гулять месяц. В коридорах отделения милиции даже поползли жирные намёки на скорое повышение и на то, что пора бы Федору Ивановичу вертеть новую дырочку в погонах.

Теперь, при случайной встрече со мной на улице, этот суровый, прошедший войну мужик чуть ли не честь отдавал, довольно и широко расплываясь в улыбке под густыми усами. Он так и не понял до конца, кто я такой и откуда взялся на его голову. Но уважать начал безмерно, почти мистически. И это меня вполне устраивало.

А вот Архип Ильич, когда мы в следующий раз встретились в нашем тихом дворе за сколоченным столиком для домино, ничего в лоб спрашивать не стал. Этот старый чекист был слеплен из другого теста. Он неторопливо расставил тяжелые деревянные шахматные фигуры, хитро прищурился из-под своих кустистых, седых брежневских бровей и со вкусом раскурил крепкую «Беломорину», выпуская в весенний воздух сизый дым.

— Ну, рассказывай, стратег, — только и сказал он, двигая пешку. — Как ночная рыбалка прошла? Крупный ли сом попался на крючок?

И он потребовал весь рассказ в мельчайших тактических деталях. Я не стал скрывать подробности операции, опуская лишь совсем уж компрометирующие моменты вроде моего дикого рыка про ОМОН.

В цепком, колючем взгляде старого особиста ясно читалось: он-то точно знает, кто на самом деле дирижировал всем этим ночным спектаклем от начала и до конца. Кто дергал за ниточки и хладнокровно расставлял фигуры на доске. Когда я закончил, Архип Ильич задумчиво постучал узловатым пальцем по краю стола и коротко, удовлетворенно кивнул.

Но главным, самым сладким призом во всей этой криминально-комсомольской истории была, конечно, окончательно и бесповоротно спасенная Зоя Михайловна. И моя с таким трудом выстроенная, бесперебойная линия снабжения, которая теперь заработала не просто на полную катушку, а с удесятеренной силой.

На следующий день после грандиозного шухера и закрытия Универмага на внеплановый «переучёт», меня ждал поистине номенклатурный, царский прием в святая святых — полутемной подсобке рыбного отдела. Спасенный мной белый финский красавец-холодильник сыто и ровно урчал в углу, как огромный довольный кот, охраняя свои ледяные сокровища. А в центре помещения, прямо на деревянных ящиках, накрытых хрустящей, накрахмаленной до звона белоснежной салфеткой, красовался натюрморт, достойный кисти лучших фламандских мастеров.

Воздух в подсобке можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло так, что у нормального советского человека случился бы обморок от гастрономического шока. На тарелках с золотой каемочкой лежали истекающие янтарным маслом бутерброды с толстыми, в палец толщиной, ломтями свежайшей осетрины. Рядом розовел прозрачный на просвет балык холодного копчения. В тончайших фарфоровых чашечках, извлеченных из каких-то тайных закромов, дымился настоящий, дефицитнейший кофе арабика, источающий горьковато-шоколадный аромат, с тонко нарезанным лимончиком на блюдце. Больше того, ради такого случая Зоя Михайловна расстаралась на полную катушку: на столе стояла пузатая бутылка настоящего французского коньяка, которую обычно держали исключительно для самых высоких ревизоров из главка!

Сама заведующая, восстановив свою монументальную прическу и густые ярко-голубые тени, смотрела на меня не просто с благодарностью. Она смотрела на меня как на сошедшего с небес архангела в синей пэтушной куртке.

— Геночка, спаситель ты наш… — ворковала она, суетливо подкладывая мне на тарелку лучшие, самые нежные куски балыка. — Если бы не ты, сгнила бы я на Колыме. Пей, Геночка, кушай! Теперь для тебя в нашем магазине дефицита не существует. Что душа пожелает — только шепни!

Я благосклонно кивал, пригубливая обжигающий,