"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Там меня бы сожрали глазами.

— А мне было бы проще.

— Я знаю.

— Тогда почему ты не пошла?

Кира ответила честно, без прикрас:

— Потому что я не твой щит для показа. Я твои глаза сбоку. Если я выйду на площадь, я стану мишенью, и все забудут про твою речь. Будут кричать про меня.

Он прищурился.

— Они и так кричат.

— Сейчас — тихо. На площади будет громко.

Владимир коротко кивнул.

— Ладно. Понял.

Он снова сел ниже, почти у её колен, и на секунду замер, словно собирался лечь опять, затем спросил:

— Ты хочешь, чтобы я остался этой ночью?

Кира не вздрогнула, только дыхание стало чуть глубже.

— Ты и так останешься. Двери не закрывай. Слуги любят подслушивать.

Он скривился.

— Псы.

— Здесь все подслушивают. Привыкай.

Он потянулся, снял пояс, бросил его рядом, затем стянул верхнюю одежду, остался в рубахе. Движения были простыми, не театральными, словно усталый человек раздевается, чтобы не мокнуть в поту.

— Я не буду… — внезапно сказал он. — Без твоего разрешения не трону.

Кира кивнула.

— Я знаю.

— Ты знаешь, но я всё равно скажу. Потому что мне важно, чтобы ты это слышала.

Кира на секунду закрыла глаза.

— Я слышу.

Он лёг рядом с лавкой, не на неё — на шкуру у очага, близко, чтобы тепло доставало, и положил голову ей на колени, как раньше, но уже спокойно, без нервных движений.

— Скажи ещё раз, — попросил он, очень тихо. — Про «сын рабыни».

Кира вздохнула и повторила медленно, чтобы он запомнил:

— Когда скажут, не бросайся. Скажи: «Да, я сын рабыни». Пауза. Если полезут дальше, добавь: «И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов».

Он хмыкнул, и в этом звуке впервые за долгое время было что-то живое.

— Они меня убьют глазами.

— Пусть. Глаза — не нож.

— А нож — это нож.

— Поэтому и не кричи. Говори спокойно. Они не любят спокойствие. Оно их злит сильнее.

Владимир пробормотал, словно для себя, повторяя:

— «Да, я сын рабыни»… «Моя мать была лучше»… — и замолчал, будто представил их лица.

Кира, не глядя на вошедшего, снова взялась за прялку — пальцы сжали тёплое, гладкое дерево, и нить тут же пошла ровно, ложась на веретено послушно, почти сама собой. Звук вращения был тихим, размеренным, и в этом бесконечном повторе было что‑то успокаивающее, как дыхание или слабый шум воды за стеной.

Прошло несколько минут. В комнате царила тягучая, полусонная тишина, только очаг потрескивал, да за стеной едва слышно шумела река.

Владимир, тяжело опустившись на лавку, притих, голова его склонилась, плечи обмякли. Лишь спустя время он, всё ещё сонный, едва разлепив губы, сказал:

— Ты меня держишь.

— Держу.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

Его дыхание постепенно стало тяжёлым, ровным — сначала он всё ещё ворочался, разминая плечи, будто не мог найти себе места даже в тепле очага, но вскоре затих. Теперь только время от времени слышался короткий, почти детский вздох, да шорох, когда он менял позу, подминая под себя край овечьей шкуры.

Кира продолжала смотреть на угли, в которых ещё теплится последний отсвет дня, слушала глухой плеск воды за окном — Волхов вздыхал, стучался в берег короткими волнами. В дальней части дома иногда скрипела половица, кто-то, должно быть, шагал в темноте, или просто дом напоминал о себе, дышал ночной усталостью.

В голове у Киры не было больших, громких мыслей, не рождались ни слова о судьбе, ни слова о страхе. Она просто отмечала: он здесь, живой, дыхание его ровное; он не ушёл в княжескую злость, не спрятался за высокими словами, а лёг рядом, так, как ложатся только перед теми, кому по‑настоящему доверяют, перед теми, кого любят.

Она пряла ещё немного, медленно, будто давая себе время. Когда лён закончился, Кира осторожно, стараясь не скрипнуть, положила клубок в ларец, закрыла крышку обеими руками, чтобы не разбудить его случайным звуком.

Так она и сидела у очага, в сумраке, пока угли не потускнели, почти не стали чёрными — только слабое тепло осталось в камнях, только слабый, едва уловимый свет.

Глава 38. Тень над животом

Утро наступило незаметно, растворяя остатки ночи медленно, будто нехотя. Тишина в светлице держалась вязкая, плотная — не та, что бывает после доброго сна, а тревожная, будто сама комната прислушивалась к шагам за стеной. Свет был холодным и тусклым; первые лучи, пробиваясь сквозь узкие оконца, ложились на пыльный пол, на пучки сушёных трав под самым потолком, на полотенца с красной вышивкой вдоль стен. Всё вокруг казалось застывшим, словно утро опасалось потревожить этот хрупкий покой.

Кира стояла у окна, придерживая одной рукой край подола, а другой подпирав локоть, — поза невольная, напряжённая, будто сама не знала, чего ждёт. За дверью слышалось осторожное шуршание: кто‑то переставлял ведро, другой снимал с полки тяжёлый кувшин, и этот обыденный звук в тишине становился почти зловещим, как дыхание чужого.

Потом раздался шёпот — осторожный, глухой, будто те, кто стоял по ту сторону двери, боялись не только разбудить хозяев, но и сами услышать что‑то лишнее в своих собственных словах.

— …всё не понесёт, — прозвучало глухо, женский голос. — Тонкая она. Князь-то силён, а она…

— Помолчи ты, — ответил другой, старший, сиплый голлс. — Стены слышат.

— Да что стены. Все знают. У прошлой тоже живот не держался, — младшая понизила голос, но не до конца. — Говорят, от сглаза. Или от того, что чужая. Не наша.

Пауза повисла густо, как утренний туман над рекой. За стеной коротко, неровно скрипнула дверь соседней комнаты — этот звук отозвался в груди, как чужой, тревожный. Затем снова послышался тот же осторожный, чуть растерянный шёпот, в котором угадывались страх и нетерпение; будто кто-то всё ещё медлил с решением, выбирая — войти или подождать, сказать или промолчать.

Вся светлица будто замерла в этом ожидании, и даже травы под потолком не шелохнулись, а полосы холодного света застыли на полотенцах, словно не желая скользить дальше по комнате.

— Робичья кровь… слабая она. Род не удержит.

Кира не обернулась к двери, стояла всё так же, будто вырезанная из воздуха. Только пальцы, сжимающие подол, стали бледными, суставы выступили резче,