"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Так она стояла ещё минуту, пока шаги и неуверенные голоса не отдалились, пока не стихло и отголоски чужого присутствия, и только тогда, медленно, почти не касаясь пола, снова подошла к окну.

Внизу Волхов катил льдины — большие, серые, с острыми краями, они сталкивались, поворачивались в мутной воде, а холодный свет бился на поверхности, дробился на тысячи искр, исчезая в глубине.

Кира стояла, опёршись руками о подоконник, смотрела вниз, туда, где река несла своё ледяное дыхание дальше от дома, в ту весну, что ещё не пришла.

— Тридцать процентов, — сказала она тихо. — Тридцать из ста.

Слуги в соседней комнате не заметили её тишины — уже перешли на другое, чужое, и шептались между собой, не думая, что слова могут долететь до самого края её слуха. Голоса их были рассеянными, пустыми, скользили по стенам, будто не имели ни веса, ни значения.

А Кира всё так же держала руку на животе, будто не могла отпустить этот жест, не могла разомкнуть пальцы. Машинально, словно пытаясь убедиться: есть ли там хоть малейшая жизнь, осталось ли что-то кроме пустоты? Но под ладонью отзывался только страх, холодный и осторожный, — он будто поселился там навсегда, теперь жил своей отдельной, упрямой жизнью, которую не изгнать ни светом, ни молитвой, ни привычным порядком утренних дел.

Свет в комнате был белый, почти режущий, — холодные полосы пробивались сквозь окна и ложились на пол, на стены, на руки, оставляя блики, которые больно били по глазам. Воздух стоял тяжёлый, влажный, будто вот-вот хлынет дождь, но пока только накапливал застоявшуюся тягость, которую нельзя было развеять ни одним движением.

В очаге тускло тлели угли, прятались под слоем пепла. Пахло воском и подгорелыми травами — кто-то, видно, недавно бросил в огонь пучок мяты, чтобы перебить приторный, сладковатый запах скисшего молока, который стоял здесь с самого утра. Этот острый пряный дымок смешивался с запахом пыли, сырости, и всё вместе напоминало о тревоге, о чём-то недосказанном.

Кира сидела на лавке, почти не двигаясь. Письмо лежало у неё на коленях, сложенное пополам, края бумаги плотные, шероховатые. Тёмно-жёлтая бумага, на сгибе — след воска, матовый и неровный, как клеймо. Она не отпускала письма, даже не разжимала пальцев, будто боялась, что если положит его в сторону — изменится всё вокруг.

— Прочитать, княгиня? — спросила Варвара, младшая из девушек, стоя чуть поодаль.

— Не надо, — тихо сказала Кира. — Я сама.

Она развернула письмо. Почерк был знаком — тонкий, угловатый, с нажимом на каждую букву, будто писали не пером, а ногтем.

— Из Киева? — осторожно спросила Варвара.

— От Малуши, — ответила Кира и прочитала вслух, не поднимая глаз:

— “Дорогая невестка. Надеюсь, что весна в Новгороде мягче, чем говорят. Погоды ведь бывают злыми, особенно для тех, кто слаб здоровьем. Береги себя. Род ждёт продолжения, не томи”.

Она замолчала.

— Ещё есть, княгиня?

Кира кивнула, перевернула лист.

— “Я слышала, что князь ваш в трудах, а ты всё молчишь. Пиши чаще. Или не хочешь, чтобы в Киеве знали новости?”.

— Что она хочет сказать? — Варвара подошла ближе.

— Она всегда говорит одно и то же. Только другими словами.

— Может, просто волнуется?

Кира посмотрела на неё, и Варвара сразу осеклась.

— У неё нет “волнуется”. У неё есть “проверяет”.

— Она… — Варвара запнулась. — Она знает, что… ну, что у вас… пока нет…

— Знает, — сказала Кира. — И каждое письмо — про это.

Она положила лист рядом с собой, прижала ладонью.

— “Не томи”, — повторила она вслух. — Это не просьба. Это приказ.

— А князь? — спросила Варвара. — Он знает, что она пишет?

— Не знаю. Он не спрашивает.

— Может, не хочет тревожить?

— Или боится, — сухо сказала Кира.

Варвара замялась, потом осторожно:

— А вы ей ответите?

— Зачем? Она не ждёт ответа. Она ждёт результата.

— Может, всё-таки написать хоть пару слов?

— Написать что? “Живы, пока не умерли”? Ей мало. Ей нужно имя. Имя ребёнка.

Варвара тихо опустила голову.

— Я слышала, — сказала она, — в Киеве говорят, будто она сама каждую ночь молится, чтоб род её продолжился.

— Молится, — отозвалась Кира. — И считает, что молитва — это приказ небесам.

Она взяла письмо, свернула, снова развернула — руки дрожали.

— Сколько их уже было? — спросила она. — Пять? Шесть?

— Семь, княгиня, — тихо сказала Варвара. — Я складывала. Все в ларце у стены.

— Сожги, — сказала Кира.

— Как? Все?

— Все.

— А если князь спросит?

— Пусть спрашивает.

Варвара не двинулась.

— Сожги, я сказала, — повторила Кира, резко.

Девушка подошла к очагу, развернула одно из старых писем, подожгла угол. Бумага вспыхнула, запахла палёным мёдом и чернилами.

Кира смотрела, как огонь съедает буквы.

— Она писала тебе когда-нибудь что-то доброе? — спросила Варвара, осторожно.

— Один раз, — Кира усмехнулась, коротко. — Когда я только приехала. Тогда писала: “Ты как весенний ветер в доме. Новгород оживёт”.

— И что потом?

— Потом поняла, что весенний ветер — это сквозняк.

Варвара молчала, мяла в руках тряпку.

— Может, это просто… стариковское, — неуверенно сказала она. — Они все такие.

— Она не старая, — тихо ответила Кира. — Она злая. Это не одно и то же. Передай Марте, — добавила Кира, — чтоб никому не говорила про письмо. Если кто спросит — скажи, что из Пскова, про торговлю.

— А если спросят, что там?

— Скажи, что не успели прочесть.

Варвара кивнула, но не ушла.

— Княгиня…

— Что?

— А вы… вы правда… боитесь её?

Кира посмотрела на неё внимательно.

— Я не боюсь. Я просто знаю, что она умеет ждать.

— И что?

— Те, кто умеют ждать, — опаснее всех.

Из угла донёсся звук — щелчок веретена, кто-то из девушек уронил нить.

— Подними, — сказала Кира, не оборачиваясь. — Не оставляй на полу.

Тишина снова повисла.

— Княгиня, — тихо сказала Варвара, — а может, князь сам ей напишет?

— Не напишет.

— Почему?

— Потому что он должен выглядеть сильным. А