Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

делая мир немного стеклянным и гулким. Я смотрел на кружку с остывшим чаем и пытался вспомнить, когда в последний раз спал больше четырех часов подряд. Кажется, еще до визита Князя.

Дверь скрипнула.

На пороге стоял Игнат.

— Прибыли, Андрей Петрович, — доложил он. — Как велено.

— Зови.

Я потер лицо ладонями, пытаясь вернуть коже чувствительность, а мозгам — резкость. Папка с чертежами лежала передо мной на столе, прикрытая для вида ведомостью по отгрузке леса. Сейчас начнется.

Ефим и Мирон вошли в контору так, словно шли на эшафот или, как минимум, на разнос к самому строгому барину. Плечи напряжены, взгляды настороженные, шапки мнут в руках. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас я начну орать про сорванные сроки, про кривые заклепки на «Ефимыче» или еще про какую напасть.

Это было нормально. Крепостная привычка ждать беды въедается в кровь похлеще угольной пыли.

— Проходите, мужики, — кивнул я на лавки. — Садитесь. Чай будете?

Ефим отрицательно мотнул головой, Мирон покосился на отца и тоже отказался. Они сели на край лавки.

— Андрей Петрович, — начал Ефим осторожно, — если это насчет того котла, что на третьем «Ефимыче»… Так мы там прокладки поменяли. Медь отожгли, как Раевский велел, теперь держит мертво.

— Не насчет котла, Ефим Алексеевич.

Я отодвинул ведомость и положил руку на папку.

— Дело у меня к вам есть. Особое.

Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Мирон даже дышать перестал, глядя на мою руку.

— Дело это, — продолжил я медленно, — требует не просто рук, а головы. Инженерной смелости требует.

Я раскрыл папку и развернул первый лист лицом к ним.

Молчание.

Ефим наклонился вперед, щурясь. В конторе было светло, утреннее солнце било в окна, и линии чертежа были видны отчетливо.

Он замер. Это была поза охотничьей собаки, которая вдруг почуяла запах дичи там, где дичи быть не должно. Ноздри его чуть раздулись, глаза сузились, пробегая по контурам котла, по раме, и наконец, остановившись на колесах.

Массивных, с ребордами.

Стоящих на рельсе.

— Тятя… — выдохнул Мирон, заглядывая через плечо отца.

Парень был моложе, реакция у него была быстрее. Его глаза расширились так, что, казалось, сейчас выпадут. Он ткнул пальцем в чертеж, почти касаясь бумаги.

— Это же… Андрей Петрович? Это колеса? На рельсах? Как узкоколейка?

Он поднял на меня взгляд, полный немого вопроса.

— Паровая тяга, — подтвердил я спокойно. — Только без гусениц.

Ефим медленно протянул руку и коснулся чертежа. Палец его скользил по линии шатуна, по кривошипу.

— Железная дорога… — прошептал он. — Как у аглицких мастеров?

— Лучше, Ефим. Своя. Уральская.

Я наблюдая за ними. Это был тот самый момент, ради которого стоило не спать ночь. Видеть, как шестеренки в голове гения начинают проворачиваться, сцепляясь с новой идеей.

— Смотрите, — сказал я. — Вездеход — это хорошо. Это танк. Он пройдет там, где черт ногу сломит. Но он жрет уголь, как не в себя. И тащит на себе триста пудов максимум. А мне нужно тащить тысячи.

Я постучал пальцем по столу.

— Вездеход борется с дорогой. Паровоз с ней договаривается. Рельс гладкий, колесо гладкое. Трения почти нет. Одна машина, Ефим, с тем же котлом, что у «Ерофеича», утянет за собой десять вагонов руды. Десять!

Ефим молчал. Он перевернул страницу. Там был вид спереди. Буферные фонари, труба с искрогасителем, широкая «грудь» котла.

Его лицо менялось на глазах. Сначала недоверие. Потом удивление. А затем появилась та самая сосредоточенность, когда мастер уже не просто смотрит на картинку, а видит готовое железо. Он уже мысленно кроил металл, клепал котел, точил оси.

— Я ведь думал… — голос Ефима дрогнул, стал глухим. — Клянусь крестом, Андрей Петрович, думал об этом. Когда «Ефимыча» собирали. Всё ворчал про себя — на кой-ляд мы грязь будем месить и гусеницы рвать? Вот кабы по ровному, да по железу…

Он поднял на меня глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы обиды или горя. Это было потрясение от того, что его тайная, безумная мысль вдруг обрела плоть на бумаге.

— Думал, значит? — я усмехнулся, скрывая ликование. Черепановы созрели. Мне не нужно было их тащить, мне нужно было лишь открыть им дверь. — Это хорошо, что думал. Значит, понимаешь суть.

Мирон тем временем уже схватил со стола мой карандаш и огрызок бумаги.

— Передаточное… — бормотал он, быстро черкая что-то на клочке листа. — Диаметр колеса… Если напрямую, без редуктора… Андрей Петрович, тут же плечо рычага какое! Это ж он с места рванет, как бык!

— Рванет, Мирон. Если сцепного веса хватит.

— А рельсы? — Мирон оторвался от расчетов. — Из чего катать? Чугун лопнет под таким весом. Тут сталь нужна. Или пакет…

— Смотри третий лист.

Он перелистнул.

— Профиль… — Мирон присвистнул. — Двутавр? Широкая подошва…

— Это черновик, — сразу предупредил я. — Идея. Но вы — механики. Вам виднее, как катать и как крепить. Доработайте. Я вам не указчик здесь, я заказчик.

Ефим поднял голову. Он прижимал папку к груди, бережно, словно там лежал новорожденный младенец, а не стопка бумаги.

— Неделю дадите, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Разобраться. Прикинуть, что к чему.

— Месяц дам, — ответил я твердо. — Спешка нужна при ловле блох, а тут дело государственное. Думайте. Считайте. Прикиньте развесовку, чтобы он на поворотах не кувыркнулся. Центр тяжести — штука злая.

Они встали. Ефим всё так же прижимал папку. Мирон уже был мыслями где-то далеко, в мастерской, среди станков и пара.

— И вот еще что, — я понизил голос. — Никому. Слышите? Ни одной живой душе. Это пока между нами троими. За болтовню уши оторву, лично. Когда будете готовы — соберемся и обсудим. С Анной и Архипом.

— Могила, — кивнул Ефим. — Понимаем. Засмеют ведь, пока не поедет. Скажут — совсем с ума сошли Черепановы, самовары на колесах катают.

Они пошли к двери.

У самого порога Мирон вдруг обернулся. Он смотрел на меня уже не как подмастерье на барина, а как заговорщик на главаря.

— Андрей Петрович, — сказал он горячо. — А ведь если рельсы проложить… От Невьянска до рудника… Мы же за день будем возить столько руды, сколько сейчас за неделю обозами таскаем.

Я кивнул ему. Серьезно