Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Именно, Мирон. Именно за этим мы всё это и затеваем. Чтобы лошади отдыхали, а горы сворачивались.

Они вышли.

Дверь закрылась, отрезав меня от уличного шума.

Я сел обратно за стол.

Получилось.

Они приняли идею. Не испугались, не назвали меня сумасшедшим фантазером. Они увидели в этих линиях то же, что видел я — будущее.

За стеной, в радиорубке, послышался сухой, ритмичный треск. Анютка вышла на связь.

— Тире-точка-тире… — бормотала она, принимая сообщение.

Я прислушался. Ритм был спокойный, деловой.

Через минуту она заглянула в кабинет.

— Андрей Петрович, сводка с Невьянского. Кузьмич передает: плавка прошла штатно, чугун чистый. Литье по графику.

— Добро, Анют. Спасибо.

Мир работал как часы. Мои часы.

Я сел на стул и закрыл глаза.

В воображении, ярком и четком, я увидел просеку. Прямую, как стрела, уходящую в тайгу. Две стальные нити, блестящие на солнце. И черный, дымящий силуэт локомотива, который тащит за собой вереницу вагонов, груженных доверху углем, сталью и нашей надеждой.

Стук колес. Та-дам, та-дам…

Через год. Если не сдохнем — через год он пойдет. И тогда нас уже никто не остановит.

* * *

Тишина в конторе была не мертвой, а выжидающей. Словно тайга за окном затаила дыхание, прислушиваясь к скрипу моего карандаша.

Мозг, этот неугомонный предатель, не желал отключаться. Он работал как перегретый котел, в который забыли подлить воды.

Я подошел к стене, где висела подробная карта губернии — подарок Степана, выкупленный за бешеные деньги у какого-то разорившегося землемера. Провел пальцем по линии Уральского хребта.

Вездеходы. Паровозы. Паровые молоты. Домны.

Всё это — брюхо ненасытного зверя. И зверь этот жрал уголь. Тоннами. «Ерофеич» на одной заправке бункера мог пройти верст пятьдесят по хорошей дороге, а в грязи и того меньше. Кочегар, адская жара в кабине, полчаса на разведение паров…

Это тупик. Технологический тупик, в который мы упремся лбом уже через пару лет.

Я закрыл глаза и, кажется, даже почувствовал тот самый запах. Запах солярки, смешанный с морозным воздухом.

Я вспомнил свой «ТРЭКОЛ». Огромные дутые колеса, кабина, обитая дешевым дермантином, и ровный, уверенный рокот дизеля под капотом. Мы гоняли на нем по Полярному Уралу, там, где даже олени ноги ломали. Дизель. Простое, как топор, изобретение Рудольфа Дизеля, до которого этому миру еще гнать и гнать.

Компрессия, впрыск… Бах.

Никаких котлов. Никакой воды, которую надо постоянно доливать и следить, чтобы не накипела. Никакого угля, который нужно кидать лопатой, срывая спину. Одна бочка солярки по энергоемкости затыкала за пояс гору антрацита.

Но чтобы построить дизель, мало знать принцип работы. Нужны допуски в микроны. Нужна плунжерная пара, которую сейчас не выточит ни один Архип, хоть ты его озолоти. Нужны форсунки, распыляющие топливо в туман.

А главное — нужно само топливо.

Я открыл глаза и снова уставился на карту.

Нефть.

Глава 16

Нефть.

Здесь, в девятнадцатом веке, её называют «горным маслом» или «земляной смолой». Крестьяне мажут ею колеса телег, чтоб не скрипели, да лечат лишаи у скотины. Дикари. Они ходят по золоту, а используют его как гуталин.

Если я хочу, чтобы моя империя не захлебнулась в угольной пыли, мне нужно жидкое топливо.

Сначала керосин. Освещение. Сейчас жгут сальные свечи, от которых воняет прогорклым жиром, или лучины. Керосиновая лампа — это революция в каждом доме. Свет — это чтение и учеба. Это работа в две смены.

Потом мазут. Его можно жечь в топках паровозов и пароходов, получая в разы больше жара, чем от дров или угля.

И смазка. Нормальные минеральные масла, а не свиное сало, которое горит и коксуется при высоких температурах. Наши паровые машины скажут спасибо.

— Где же ты прячешься, черная кровь? — пробормотал я, водя пальцем по карте.

Память подкинула обрывки информации. Школа, уроки географии. Документальные фильмы, которые я смотрел в прошлой жизни, валяясь на диване с пивом. Недалеко от Серова. Чуть восточнее. От Нижнего Тагила почти двести верст. Где-то там, в предгорьях, должны быть выходы. Я точно помнил, что в моем веке месторождения были отнесены к госрезерву.

Неглубоко. Первые скважины били фонтанами с глубины всего в несколько саженей. Иногда нефть просто сочилась из песчаника, образуя радужные пленки на ручьях.

Я обвел карандашом большой, вытянутый овал севернее Тагила и Ирбита на сто пятьдесят-двести верст.

В дверь тихо поскреблись.

— Войдите, — бросил я, не оборачиваясь.

Дверь скрипнула, и в полосе света возник Фома.

— Не спится, Андрей Петрович? — спросил он, проходя в комнату. — Я свет увидел, дай, думаю, загляну. Мало ли.

— Не спится, Фома. Дело есть.

Я развернулся к нему, опираясь поясницей о стол.

— Скажи, Фома, ты когда по тайге ходил, на север верст за двести от Нижнего Тагила… Встречал когда-нибудь воду, которая горит?

Фома моргнул. Почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Воду? Чтоб горела? — он хмыкнул. — Это сказки, Андрей Петрович. Вода огонь тушит, а не разжигает. Разве что самогон у Кузьмича, так тот чистый спирт, он и синим пламенем полыхнет.

— Я не про самогон. Я про черную жижу. Вонючую такую. Смолистую. Она иногда в ручьях пятнами плавает, переливается, как павлиний хвост. Или из земли сочится, где камень слоистый.

Фома нахмурился, вспоминая.

— Земляная смола? — переспросил он. — Деготь каменный?

— Вроде того.

— Ну, деготь встречал. Вогулы его собирают. Мажут им лыжи, чтоб не намокали, да наконечники стрел крепят. Вонючий, страсть. Руки потом неделю не отмоешь.

Я насторожился.

— Как пахнет?

— Ну, душно так. Как от старой стоянки, где костровище давно погасло, но земля пропиталась.

— Где встречал? Вспоминай, Фома. Это важно. Важнее золота.

Следопыт подошел к карте и уверенно ткнул в именно в тот район о котором я только что думал и потом повел чуть ниже, к озеру.

— Вот тут, у вогулов, видел ямы. Там недалеко озеро Синтур. Есть места, где они черпают ведрами, когда вода спадает. Говорят, духи земли плачут. А вот здесь, — он передвинул палец южнее, ближе, — местные говорили, что если в ручей факел бросить, так он полыхнет. Сам не видел, врать не буду. Но старики баяли.

Я смотрел на его палец. Он указывал ровно туда, где в будущем встанут вышки «Лукойла» и «Роснефти».

— Духи, значит, плачут… — усмехнулся я. — Хорошие слезы. Горючие.

Я вернулся к столу, взял чистый