Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Я был просто мужчиной, который вернулся домой. И я был, черт возьми, живым.

* * *

Фома вернулся на рассвете двадцать первого дня.

Я ждал его позже. По моим расчетам, даже если бы они шли ходко, без завалов и плутаний, раньше двадцать пятого их духу здесь быть не должно. Тайга — не Невский проспект, тут прямых путей нет, а с грузом и подавно.

Но он приехал. Один.

Я увидел его в окно конторы — он шел через плац, сутулясь под тяжестью мешка за плечами. Шел тяжело, но не как загнанная лошадь, а как мужик, который сделал дело и теперь несет результат. Сеньки и Прошки с ним не было.

Сердце пропустило удар. Неужели сгинули? Болото, медведь или лихие люди?

Я выскочил на крыльцо. Фома поднял голову, увидел меня. Лицо серое от усталости, глаза запали, борода в репьях и хвое. Он даже не кивнул — просто поднялся по ступеням, тяжело дыша, и прошел мимо меня в контору.

— Живы? — спросил я в спину, захлопывая дверь.

— Живы, Андрей Петрович, — хрипло отозвался он, скидывая мешок на пол. Звук получился глухой, тяжелый, словно там лежали камни. — На месте оставил. Лагерь стерегут. И находку.

Он опустился на лавку, вытянув ноги в грязных, сбитых сапогах.

Я молча налил ему ковш воды из ведра. Фома пил долго, жадно, кадык ходил ходуном. Вода текла по бороде на пропыленный армяк. Допив, он с грохотом поставил ковш на стол и вытер губы рукавом.

— Нашли?

Вместо ответа он потянул завязки мешка. Узлы были затянуты намертво. Фома дернул раз, другой, потом просто достал нож и полоснул по шнурку.

Внутри что-то звякнуло. Глухо, керамически.

Он выставил на стол три глиняные бутыли. Узкогорлые, пузатые, такие обычно используют под масло или вино. Горлышки были заткнуты деревянным чопиком, да еще и тряпицей замотаны.

— Вот, — сказал он, пододвигая их ко мне. — Ваш заказ. Кровь земли.

Я протянул руку. Бутыль была тяжелой и прохладной. Я поднес её к свету, но толстая глина не просвечивала.

Достал свой нож. Срезал тряпицу, поддел чопик. Выдернул эту самодельную пробку.

И контора наполнилась запахом.

Это был запах не дегтя, не гнилого болота и не тухлых яиц, хотя нотки сероводорода там присутствовали. Это был запах гаража. Запах старого дизельного двигателя. Запах мощи.

Нефть.

Я наклонил бутыль. Густая, темно-коричневая, почти черная жидкость лениво плеснула о край. На поверхности, там, где свет падал из окна, маслянисто переливалась зеленоватая пленка.

У меня перехватило дыхание. В груди вдруг стало тесно, словно легким не хватало воздуха.

Я держал в руках не просто грязную жижу. Я держал в руках двадцатый век. Танки, самолеты, тепловозы, пластик, асфальт. Войны и победы. Миллиарды рублей и долларов, которые еще даже не напечатаны.

— Ну и вонища… — проворчал Фома, морщась. — Сенька чуть не сблевал, когда черпали. Говорит, дохлятиной несет.

— Это не дохлятина, Фома, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от черного зеркала в горлышке. — Это запах денег. Больших денег.

— Ну, вам виднее, — он пожал плечами. — Мне так деготь березовый милее.

— Где нашли?

— Как и сказывал. Южнее Синтура, верст тридцать будет. Овраг там глубокий, ручей его пропилил. Берег глинистый, обрывистый. Вот из стены и сочится.

— Сильно?

— Не фонтан, конечно, — Фома покрутил рукой в воздухе. — Но капает споро. Как кровь из раны, если не перевязать. В низине лужа набралась, черная такая, густая. Сажени три в поперечнике будет. Птица туда села — и всё, прилипла. Перья слиплись, утонула. Гиблое место. Зверь туда не ходит. Только раз следы рыси видели, да и та стороной прошла.

Я достал из шкафа стеклянную мензурку, оставшуюся от Раевского. Осторожно, стараясь не пролить ни капли, плеснул туда немного жидкости из бутыли.

Стекло окрасилось в благородный янтарный цвет. На просвет жидкость была чистой, без песка и мусора — видимо, отстаивалась в той самой луже.

— Подъехать можно? — спросил я, разглядывая «анализ».

— На телеге — нет, — отрезал Фома. — Даже не думайте. Там бурелом, да и овраги такие, что колеса оставите. Бродов много, речушки петляют. Лошадь ноги переломает.

Он помолчал и добавил:

— Но на Ерофеиче прошли легко.

Он посмотрел на меня с хитрым прищуром.

— Мы ж на них и не такое брали.

— Вода там есть? Рядом с лужей?

— Тот самый ручей. Чуть выше по течению вода чистая, холодная, пить можно. Мы пробовали — ничего, животы не скрутило. А ниже, где жижа стекает, там уж всё, отрава.

— Место укромное?

— Глухомань, Андрей Петрович. Там и вогулы-то редко бывают. Злого духа боятся. А уж русскому человеку там делать нечего.

Я взял со стола лучину.

— Смотри, Фома.

Я окунул лучину в мензурку. Черная жидкость облепила дерево. Вытащил, поднес огонек свечи.

Яркое, злое оранжевое пламя рвануло вверх, выбрасывая клубы жирной черной копоти. Лучина гудела, огонь жадно пожирал масло.

Фома отшатнулся на лавке, инстинктивно прикрываясь рукой.

— Тьфу ты, пропасть! — выдохнул он. — Горит, как порох дьявольский! Я ж говорю — нечистое это дело.

— Нечистое, говоришь? — я задул пламя, помахал рукой, разгоняя копоть. — Это самая чистая энергия, какую нам земля дала. Ценнее золота, Фома. Золото — это металл. Холодный. А это — огонь. Жизнь для машин. Просто пока об этом никто не знает. Кроме нас с тобой.

Я поставил мензурку обратно на стол. Черная кровь земли успокоилась, снова став просто грязной жидкостью.

— Я еду, — решил я. — Лично.

Фома вздохнул, но спорить не стал. Знал — бесполезно.

— Когда?

— Завтра. Ты сегодня отдыхай, отъедайся, в баню сходи. А завтра с рассветом выдвигаемся. Возьмем «Ерофеича» и «Ефимыча». На двух машинах надежнее. Бочки возьмем сразу. Если место стоящее — надо сразу пробу брать серьезную, не бутылочками.

— Два-три дня туда, столько же обратно, — прикинул следопыт. — Если погода не испортится.

— Вот и отлично. Иди, Фома. Ты большое дело сделал. Больше, чем сам думаешь.

Он встал, кряхтя, разминая затекшую спину.

— Пойду. А то от этой вашей «ценности» голова кругом идет. Воняет, спасу нет.

Он ушел, плотно притворив дверь.

Я остался один.

Три глиняные бутылки стояли на столе, словно идолы новой веры. Я снова открыл пробку, вдохнул этот запах. Для кого-то — вонь. Для