Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

а царскую водку. Медная труба, выходящая из крышки, плавно изгибалась петлей — компенсатором теплового расширения — и ныряла в обычную дубовую бочку, доверху налитую речной водой.

Выглядело это сооружение до неприличия просто. Почти кустарно. Но именно так обычно и начинаются великие дела — в грязи, на коленке, с молитвой и матюгами.

— Игнат! — гаркнул я, натягивая толстые кожаные перчатки. — Держи периметр. Чтоб ни одна живая душа ближе тридцати шагов не подходила. Ни бабы с любопытством, ни даже собаки. Если рванет — мало не покажется.

Игнат, стоявший у кромки леса, вытянулся в струнку. Он не понимал, что именно мы тут затеяли, но приказ есть приказ. Его рука привычно легла на эфес шашки.

— Слушаюсь, Андрей Петрович. Муха не пролетит.

Я подошел к бочкам с нефтью, которые мы сгрузили с «Ерофеича». Запах вокруг стоял густой и тяжелый. Смесь тухлых яиц и гаражной сырости. Архип, стоявший рядом в таком же кожаном фартуке, поморщился.

— Ну и дух, прости Господи, — проворчал он, завязывая тесемки на затылке. — Словно черти горох ели…

— Привыкай, Архип. Скоро этот запах будет нам слаще французских духов. Помогай.

Мы подхватили первое ведро. Густая, маслянистая жижа лениво перелилась через край, с чавканьем устремляясь в горловину куба. Я следил, чтобы ни капли не попало на кладку или на землю рядом с топкой. Нефть ошибок не прощает.

Залили три ведра. Много не надо. Главное — проверить принцип.

— Закрывай, — скомандовал я.

Архип накинул тяжелую стальную крышку. Болты вошли в пазы. Мы затягивали их крест-накрест, медленно, с чувством. Прокладка из кожи сжалась, обеспечивая герметичность.

— Аня, уйди, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

Она стояла слишком близко. В шаге от меня.

— Нет, — ответила она спокойно.

Я повернулся.

— Аня, это не игрушки. Внутри давление. Пары горючие. Если где-то свищ — мы с тобой превратимся в факелы раньше, чем успеем испугаться.

Она посмотрела на меня тем самым взглядом. Взглядом женщины, которая управляла паровым вездеходом в болоте.

— Я чертила схему охлаждения, Андрей. Я считала сечение трубы. Это и мой эксперимент тоже. Я не уйду.

Спорить было бесполезно. И некогда.

— Ладно. Но встань с подветренной стороны. И вот, — я сорвал с пояса мокрую тряпку. — Повяжи на лицо. Дышать этой гадостью не стоит.

Она кивнула, быстро соорудив себе импровизированную маску. Глаза над тканью смеялись, но в глубине зрачков была сталь.

— С богом, — выдохнул Архип, перекрестившись широким крестом.

Я чиркнул огнивом. Трут затлел. Я поднес его к растопке в печи.

Огонь занялся неохотно, словно чувствуя важность момента. Но сухие щепки вскоре затрещали, и кузнец начал подбрасывать антрацит.

— Потихоньку, Архип. Не гони лошадей. Нам нужен плавный нагрев. Если дадим жару резко — вспенится и попрет через трубу грязью.

Мы стояли и смотрели на термометр.

Стеклянная трубка торчала из латунной гильзы в крышке куба, как палец судьбы. Серебристый столбик ртути спал на дне.

Минута. Две. Пять.

Кладка прогревалась. Сталь куба начала издавать тихие, потрескивающие звуки — металл расширялся.

Тридцать градусов. Сорок.

— Пошло, — прошептал я.

Ртуть дрогнула и медленно поползла вверх.

В воздухе изменился запах. К тяжелой вони сырой нефти примешалось что-то острое, резкое и химическое. От этого запаха щипало в носу и слезились глаза.

— Воняет, как в той типографии на Литейном, — глухо проговорила Аня сквозь тряпку. — Помнишь, я рассказывала? Там чем-то едким мыли шрифты.

— Похоже, — кивнул я, не отрывая взгляда от шкалы. — Шестьдесят градусов. Сейчас начнется.

Шестьдесят пять.

Из конца медной трубки, торчащей из бочки с водой, упала первая капля.

Она повисла на срезе металла, дрожа, словно не решаясь покинуть уютное нутро змеевика. Прозрачная, бесцветная и легкая.

Шлеп.

Она упала на дно подставленного глиняного горшка.

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Звук был тихим, но в напряженной тишине он казался ударами молота.

— Есть контакт, — выдохнул я. — Лёгкая фракция. Бензин. Лигроин. Называй как хочешь — это самая летучая дрянь.

Жидкость текла тонкой, прерывающейся струйкой. Она была прозрачной, как вода, но запах от нее шел такой, что кружилась голова. Острый и бьющий в мозг.

Я жестом показал Архипу прикрыть поддувало.

— Держим так. По чуть-чуть добавляем. Пусть выйдет всё лёгкое.

Мы стояли над этим алхимическим действом, как жрецы новой религии. Кап-кап-кап. Горшок наполнялся.

Сто восемьдесят.

— Держи так — не больше, — крикнул я.

Когда струйка иссякла, превратившись в редкие тяжелые капли, я глянул на термометр. Сто восемьдесят так и держалось.

— Меняем тару, — скомандовал я.

Архип ловко, в толстых рукавицах, отставил горшок с бензином в сторону, подальше от печи, и подсунул новый, пустой.

— Добавляй жару.

Температура поползла вверх. Сто девяносто. Двести.

И тут потекло снова.

Но теперь это было другое.

Жидкость изменила цвет. Она стала чуть желтоватой. Она не испарялась мгновенно, как бензин, а стекала по стенкам горшка плотными дорожками.

Запах тоже изменился. Он стал мягче. Знакомый до боли запах керосинки.

— Вот оно, — сказал я, указывая пальцем на струю. — Архип, ты видишь?

— Вижу, Андрей Петрович, — пробасил кузнец. — Масло?

— Лучше. Свет.

Я подождал, пока наберется немного, буквально на донышке. Потом взял первый горшок с бензином, отошел шагов на сорок, к самому краю оцепления. Окунул в него ветошь, бросил на землю и, чиркнув огнивом, кинул искру.

Вспыхнуло мгновенно. Ярко и с характерным хлопком. Пламя было почти невидимым на солнце, но жар от него шел бешеный. Сгорело за секунды, оставив только сухое круглое пятно.

Вернулся к установке. Взял немного жидкости из второго горшка. Промокнул другую тряпку.

Отошел. Поджег.

Огонь занялся спокойнее. Пламя было желтым и ровным. Оно не рычало и не плевалось, оно просто горело. Копоти было совсем чуть-чуть.

— Керосин, — констатировал я, возвращаясь. — Чистый, как слеза младенца.

Архип смотрел на огонь завороженно.

— Ишь ты… — протянул он, почесывая бороду. — Из грязи болотной — и такое чистое пламя. Чудны дела твои, Господи.

Температура перевалила за двести двадцать.

— Третий горшок!

Струя стала густой и тёмно-коричневой. Она текла медленно и неохотно.

— Солярка, — объяснил я Ане. — Тяжёлое масло. Пока нам её девать некуда, будем использовать как смазку. Или пропитывать шпалы, чтоб не гнили. Но придет время — она будет двигать горы.

Когда термометр показал триста, я скомандовал:

—