Фантастика 2026-17 - Максим Мамаев

– А я? Как ты могла?!

– Что я могла? Жить и воздухом дышать? Аксинья, сама подумай, что тут от меня зависело?!

Аксинья и слышать не хотела.

В ее представлении все просто было, Варвара постаралась, нашептала.

Михайле Аксинья понравилась, наверняка. Иначе б он ее не таскал на свидания. Да потом Устинья ему глазки состроила, дорогу Аксинье перешла, счастью сестринскому позавидовала. Оно и понятно, Фёдор хоть и царевич, а только Михайла куда как пригляднее. Когда о внешнем блеске говорить, ему и цены нет. Ладный, гладкий, словцо умеет вставить! Чего еще-то надобно?

Доброту, надежность, ответственность, порядочность?

Может, будь Аксинья старше или умнее, и подумала б она о том. А сейчас – нет. Злоба и отчаяние ее поедом грызли, и Варвара их умело подогрела.

– Что?! Ты меня всегда ненавидела! Завидовала мне!!!

Устя только брови подняла.

– Неужто?

– Ненавижу!!!

Аксинья вон вылетела, только ногой топнула.

Устя к кружеву вернулась.

Плохо, конечно, что все так складывается, но что теперь-то с сестричкой делать? Домой Аксинью отправить? Или дать ей возможность исправиться? Знать бы, как лучше будет.

В той, черной жизни ненавидела ее Аксинья ни за что. Неуж и в этой так будет?

* * *

Варвара Раенская Аксинью неподалеку поджидала, на взлете перехватила.

– Ксюшенька!

Аксинья ей в плечо уже привычно ткнулась, слезы хлынули.

– Устя… она…

– А ты б не с ней, ты бы с Ижорским поговорила! Устроить разговор ваш?

У Аксиньи слезы мигом высохли.

– Да! Конечно!!!

– Тогда пойдем покамест ко мне в покои. Умоешься еще раз, сарафан красивый наденешь, пусть он перед собой не девчонку зареванную – царевну видит.

Аксинья ушами полыхнула.

– Не царевна я.

– А могла бы. Ты сестры своей красивее, это всякому видно. Просто расцветешь позднее, ну так и увянешь позже, такая уж ты уродилась.

Врала, конечно, Варвара, но Аксинья о том не думала. Просто слушала речи льстивые и верила. Всей душой верила.

Падать ей больно придется…

* * *

Михайла не ожидал, что его боярин Раенский к себе позовет.

Но – позвал, и ладно. Пришел парень честь по чести, поклонился:

– Поздорову ли, боярин?

– Благодарствую, Михайла. Уж прости, не просто так я тебя позвал, важное дело есть.

– Что случилось, боярин?

Ударило под сердцем – Ижорский?! Нашли чего? Заподозрили?

Но потом выдохнул… нет, тогда б не здесь с ним разговаривали. В Разбойном приказе.

А что тогда?

Раенский таить не стал:

– Не знаю, как и сказать, Михайла. Аксинья Заболоцкая тебе люба?

И усмехнулся про себя.

Молод был еще Михайла, не успел научиться лицо держать. Глаза блеснули, губы искривились… не нужна ему та Аксинья.

Никак не надобна. Надоела она ему, хуже редьки горькой.

– Что-то не так с ней, боярин?

– Не совсем, Михайла. Я тебя хотел попросить отступиться, когда не люба она тебе. Есть у меня знакомый боярич на примете, вот, он меня попросил, а я уж тебе говорю. Ему Аксинья надобна. Устинья подошла б, но она вроде как с царевичем…

И снова убедился, что не соврала Аксинья.

Вновь в глазах у Михайлы ярость блеснула.

Любит он. Только не Аксинью, а Устинью. Что ж, и такое бывает. И не такое бывает, в жизни-то. Как ни крути, а ее не перекрутишь.

– Ну, когда надобно…

– А ты не сомневайся, в долгу не останусь. От тебя и не надобно ничего, просто скажи дурочке, что не люба она тебе, – и довольно.

– Обидится она…

– Счастливые бабы на мужиков не обижаются.

Михайлу долго уговаривать не пришлось. Все же не семьдесят ему лет было, чтобы во всем разбираться, да и Аксинья ему мешала больше. К Устинье он подобрался уж, к Заболоцким вхож… чего еще ему надобно?

Только чтобы Устя любила. А она не любит пока. И ежели Аксинья за Михайлой бегать будет, может и не полюбить никогда, сестре дорогу переходить не пожелает.

Передать Аксинью другому кому, да и позабыть о ней.

– Что я сделать должен, боярин?

* * *

Пока Михайла ушел, Фёдор решил-таки к Устинье заглянуть. И не прогадал – одна она оказалась. Сидела себе спокойно в светелке, кружево плела, о чем-то думала.

Царевич рядом на лавку присел, ладошки холодные стиснул.

– Устенька, свет мой, сердце мое, только слово молви – завтра же весь этот балаган закончу!

Устя головой качнула, руки Фёдора коснулась ласково. Кто бы знал, чего ей это стоило! Убила бы руками своими, да нельзя, терпеть приходится, смиряться. Нельзя сейчас скандала допускать. Ежели уйдет она из дворца, Боря один останется, а ведь покамест никого, кроме Марины, не видели они, никто другой черным не баловался. И Любаву только подозревать может Устинья, а поймать не вышло покамест, да и поймает – ведь не одна царица чернотой запачкалась, наверняка. Нельзя ей сейчас из палат царских уходить, вот и приходится смиряться, терпеть.

– Не надо, не обижай никого, Федя. Ты ведь царевич, на тебе ответственность огромная.

Федя аж приосанился от таких слов.

Приятно, когда тебя по достоинству оценивают. А что? И очень даже!

– Больше того, эти бояре ведь опорой трону стать могут. Что стоит тебе на оставшихся боярышень посмотреть ласковее, поговорить с улыбкой, подбодрить их немножечко? Да ничего, я и ревновать не стану, ты же сам мне сказал, что я тебе люба. Только ежели сейчас боярышень обидеть, они домой придут в слезах, отцам нажалуются, бояре хоть и смолчат, а злобу затаят. К чему оно тебе? Ты же сейчас можешь друзей из них сделать, только покажи, что колеблешься, что выбрать не можешь – что тебе стоит?

– Умна ты, Устиньюшка.

– Федя, ежели ты и правда решишь на мне жениться, так я о твоих интересах заботиться должна. – Устя улыбнулась, коклюшек коснулась, те зазвенели ласково. – И мы друг друга получше узнать успеем, и бояре на тебя сердца держать не станут, и боярышни мне подругами стать могут. Нам все на пользу пойдет, разве нет? Ты с матушкой поговори, ежели она одобрит, так я и не вполне глупость говорю? Ведь не год подождать надобно, немного еще, все одно до Красной горки свадьбу играть нельзя.

Фёдор только хмыкнул.

– Маменька говорит, чтобы я не торопился, не к лицу сие царевичу.

– Правильно государыня Любава молвила. И поспешность тебе не к лицу, чай, не кобылу на ярмарке выбираешь, а жену. И боярышень обижать не надо бы, они готовились, старались, надеялись. И отцы их не в