Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

И лишнего мгновения не задерживаясь — веду огонь из обоих стволов, выпустив за считанные секунды весь остаток барабанов. Десять пуль. Три из них попали в цель — рука, нога, и грудь под сердце. Он даже прожил немного, часа полтора-два проведя в сознании, что позволило чуть приоткрыть тайну жизни бывшего сорока девятилетнего майора спецназа ВДВ. Но о нём расскажу чуть попозже.

— А каков же был практически вслепую результат стрельбы по охранникам?

— Удачный. И, даже, очень — оба в цель. Левому попала в живот и горло, а правому в грудь и голову — трупы сразу, даже и не мявкнули. А вот потом начались небольшие неприятности.

— Унимать истерику у женского населения?

— Я так и думала — что ты сообразишь без подсказок. Да. В тот момент истерика коленопреклоненной пятерки была практически самым важным вопросом, что стоило решить — и обошлось простыми пощечинами. Правда, некоторым из них пришлось их выписать по нескольку раз — те всё не унимались. А без медиков я бы не обошлась. Но как только две из них умолкли, только вздрагивали от только закончившегося ливня слез, то я их развязала. Да-да! Они все были связанны — руки сзади, и свободный конец был крепко намотан на ногах у щиколоток. И погнала освобождать подруг по несчастью:

— Как управитесь, сразу помогать — нужно снять жертву истязателя, — скомандовала им.

И всего через минутку рядом стояло две женщины среднего возраста, как потом я узнала — это были казачка Ольга Глода и татарка Банат. А Сиплый так увлеченно развлекался с чеченкой Закией. Развязав её, и уложив на траву, помощницы сразу занялись освобождением от обрывков посеченной одежды, и осмотром повреждений. А я, услышав стон, подошла к лежащему на боку урке.

— Ну что, бикс… девушка, твоя взяла. Но мне просто не повезло — уже очень давно не тренировался в реальных играх с оружием, — с краткими перерывами произнес он, — но не бойся — я уже спекся. А сейчас я буду в грехах своих каятся.

И вежливо попросив присесть рядом — как смог быстро при своей ране, рассказал о годах, прошедших с памятного ему декабря девяносто первого, и по нынешний день. На мое предложение о перевязке, ответил кратко:

— Не парься — не первый раз получаю пулю. Но теперь понимаю, что это конец.

— Все равно перевяжу, хоть сразу не истечешь кровью, — и занялась мелким оказанием помощи.

Как оказалось — а в тот момент его слова проверить было невозможно, он был на момент своего первого суда, в девяносто пятом, майором спецназа ВДВ. Который во время начала противостояния между ставшей независимой Чечни или, как они сами себя назвали Ичкерия и федералами, потерял не только свою жену и ребенка, но и родителей. Тогда он был ещё зелёным лейтом, и не имел ни веса, ни нужных знаний для того, чтобы отследить тех, кто это сделал. Прошло почти четыре года, молодой двадцати двухлетний лейт досрочно стал обожженным пламенем практически гражданской войны майором, и с помощью обретенных в этом горниле друзей нашел данные на своих кровников. День в день, час в час, он и ещё три десятка таких же как и он, офицеров, непримирившихся с тем, что собственное командование и страна просто забыли об их погибших семьях, вышли на кровавую праведную охоту.

В ту ночь было под ноль вырезано два тейпа, откуда и вышли в тот далёкий день на охоту местные горячие джигиты. Но все равно, военная прокуратура, что расследовала гибель чеченского мирняка — ей пришлось это делать, потому что иноземские бумагомаратели подняли вой, как только факт вылез, точнее ему помогли вылезти, наружу. И она с трудом, но всё равно смогла раскопать некоторые улики на нескольких участников. Трое из них смогли уйти за ленточку, двоих пристрелили при попытке задержания, а Сиплого, тогда ещё геройского офицера взяли сонным в собственном кубрике подразделения.

Остальное он рассказал уже с длительными перерывами, частично хрипя и, даже, на мгновения теряя сознание. Быстро прошло расследование, краткое до идиотизма, потом был суд, лишение звания и наград, и обвинение в геноциде с сроком в полтора десятка лет. Там, на первой его зоне, кстати — тоже красной, его вначале попыталась подмять под себя администрация, а, когда это не вышло, за дело взялись прикормленные ею урки. А когда, всего в течении полутора месяцев, беспричинно и без малейших улик отдало концы более двух десятков покрасневших, как раки, стояковых уголовников, его начали перебрасывать из одной сибирской зоны в другую. Пока, через два года, на очередной пересылке не схлестнулся с авторитетом, который тоже частью коснулся тех времен. И его взяли под крыло.

После первого срока был второй, потом короткий третий, и уже после последнего, трехгодичного строгача попал сюда, на эти Острова. За все годы отсидок он стал в том мире неким авторитетом, получил вес. Но ненависть ко всем нохчам так и не прошла, несмотря на пережитое — вот и тут он не сдержался, отвязавшись на их девчонке.

Почему он так воспринял стартовые условия этого эксперимента? Не смотря на отсидки, по своему статусу он имел право негласно держать у себя планшет — и с огромным увлечением читал все последние года новинки в книжном мире. Так что понятие попаданец и попал он прекрасно знал, и понимал, хоть и приблизительно — что нужно делать, и как это делать. Но вот не срослось у него довести всё до логического завершения.

Последние фразы он уже произносил на пределе сил — это было видно даже такому тупику в медицине, как я. Договорив, или не договорив, он потерял сознание окончательно, и, буквально, через пятнадцать-двадцать минут, умер.

— Вот тебе и биография, — сказала я отцу, который последнее время сидел рядом с нами, и внимательно слушал исповедь умирающего, — хоть он и был по своему прав тогда, двадцать три года назад, но и наказание получил на полную катушку. Хотя и не сломался под грузом неприятностей — это я так думаю. А остался бы жив — вышел таким классным боевиком, несмотря ни на какие перегибы.

— Да! В этот раз ты полностью права, — услышала в ответ, — так что будем делать с женским батальоном? Забираем к себе?

— Мы же все это уже обговаривали в пути. Конечно.

— И как они все это восприняли? — всунул в рассказ