Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она не помнила, как проходит время, сколько минут или часов миновало. Ей казалось, что вся жизнь сузилась до этих мгновений, до одной только боли, до горячего, почти исступлённого напряжения, когда ни один вдох не приносит облегчения.

— Голова не идёт, — выдохнула повитуха и посмотрела на тихую. — Попа выходит первой.

— Я говорила, — прошептала Кира и едва не разрыдалась от бессилия. «Так и есть. Так и есть».

— Не говори, — резко сказала повитуха. — Тужь.

— Можно его развернуть? — полная повитуха спросила шёпотом, но так, чтобы Кира слышала.

— Поздно, — ответила повитуха. — Если бы раньше…

— Не спорьте, — Кира буквально просипела. — Делайте. Пока он живой.

— Он живой, — тихая повитуха сказала это как приказ, словно от её слов это зависело. — Живой.

Владимир вдруг сорвался:

— Что значит «живой»? — голос у него треснул. — Что значит «пока»?

— Княже, — повитуха повернулась к нему. — Если хочешь помочь, подай воду, держи тряпку, гоняй девушек. Если хочешь убить, паникуй дальше.

Он побледнел, сжал кулаки, затем кивнул, резко, как в бою.

— Девушка! — рявкнул он в сени. — Ещё воды! Ещё дров! Быстро!

— Есть! — ответили откуда-то, и заскрипели шаги.

Кира снова тужилась, цепляясь пальцами за край лавки, вжимая пятки в пол, будто искала точку опоры в собственном теле. Боль теперь была не только внутри — она будто вырвалась наружу, охватила всё сразу: живот, спину, ноги, каждую жилку, каждый нерв. Казалось, всё тело расползается, рвётся, и никакой силы больше нет, чтобы это остановить.

Она закусила тряпку, заранее приготовленную для этого — сжала её зубами так, что в висках стучало, но всё равно не смогла сдержать стон. Звук прорвался наружу — низкий, хриплый, чужой, будто вырванный у кого-то другого. В глазах потемнело, всё сузилось до одного — вдоха, толчка, рывка, после которого мир вновь становился слабо различимым, как после погружения под воду.

Вокруг мелькали силуэты, кто-то подбегал, кто-то отдавал короткие команды, но всё это осталось на краю её внимания. Для Киры сейчас существовало только одно: боль, усилие, звук собственного голоса, который всё равно не удалось скрыть, — и эта дикая, рвущаяся наружу жизнь.

— Держись, — сказала тихая повитуха у её головы. — Держись, не теряйся.

— Я… — Кира не смогла договорить, потому что повитуха закричала:

— Вот! Вот так! Ещё!

— Тужь! — полная повитуха тоже кричала, уже без насмешки, просто чтобы пробить. — Толкай!

— Я толкаю! — Кира сорвалась, и это было честно, отчаянно. — Я толкаю, я уже не могу больше!

— Можешь, — повитуха сказала это зло. — Потому что иначе ты умрёшь, и он умрёт. Давай.

Владимир схватил Кирину ладонь, наконец, не спрашивая. Она не отдёрнула.

— Кира, пожалуйста…

— Не «пожалуйста», — прохрипела она. — Дыши со мной. Просто дыши.

Он начал дышать, громко, словно это могло передаться ей. Это было и смешно, и страшно.

— Ещё раз! — повитуха.

Кира тужилась, и вдруг что-то внутри сдвинулось — не красиво, не как облегчение, а словно из неё выдернули кусок. Она закричала, уже не удерживая.

— Есть! — повитуха. — Есть!

— Держу, держу, — лепетала полная повитуха. — Держу…

А затем раздался короткий, хриплый звук. Не сразу плач, а словно воздух в маленьком горле не мог пройти.

— Ну? — Владимир сорвался с места. — Ну?!

— Тише! — рявкнули все три повитухи разом.

Повитуха, едва слышно сопя, ловко подхватила новорождённого на руки, встряхнула его осторожно, точно маленький мешочек, и легонько хлопнула по крохотной спинке. Младенец сначала только зажмурился, скривился, а потом вдруг раздался крик — высокий, тонкий, отчаянно живой, будто кто-то прорезал эту ночь тонкой нитью, оставив в ней светлую прореху.

Кира услышала этот крик, и в следующий миг из её груди сам собой вырвался хриплый, судорожный вздох — почти рыдание. Слёзы сами покатились по щекам, смешались с потом, с солёной влагой на губах, и тело, дрожащее, тяжёлое, вдруг отпустило, разжалось, словно у него впервые за много дней появилось право выдохнуть.

Она лежала, мокрая от боли, слабости и чужих рук, ничего не видела вокруг, кроме этого звука. Всё остальное было неважно — только одно имело теперь смысл: он живой.

— Мальчик, — сказала тихая повитуха.

— Слава… — выдохнул Владимир, и голос у него сорвался. Он присел прямо на пол, словно ноги отказали.

— Не рано радоваться, — повитуха уже работала между Кирой и кровью. — Плацента. Кровь. Держи огонь, держи тряпки!

Кира попыталась поднять голову.

— Владимир, — сказала она еле слышно. — Не падай. Мне ещё…

Он вскочил, словно ударенный.

— Я здесь. Я здесь! Что надо?

— Слушай их, — прошептала Кира. — Я сейчас могу уйти.

— Не говори так, — он сказал резко, но не грубо, а из страха. — Не говори.

Повитуха придавила Кирин живот ладонью — боль вернулась, тупая, тяжёлая.

— Терпи. Сейчас ещё раз.

— Я… — Кира дрожала. «Кровь. Слишком много? Слишком быстро?» — подумала она.

— Не смотри, — тихо сказала повитуха у её головы, словно читая мысли. — Дыши.

Кира дышала. Владимир держал её за руку. Девушки суетились, приносили тряпки, воду, дрова, кто-то плакал тихо в углу, но зажимал рот, чтобы не мешать.

Наконец повитуха сказала:

— Всё.

Это «всё» не было концом — лишь коротким мигом, когда стало ясно: не умерла сейчас, не оборвалась здесь, в этой тёмной, душной светлице среди чужих голосов и запаха крови. Было только новое дыхание — хриплое, прерывистое, но живое.

Мальчика завернули в полотно, плотное, тёплое, ещё пахнущее печкой и травами. Повитуха, не торопясь, осторожно, как редкую драгоценность, положила его Кире на грудь. Малыш тут же ткнулся лицом в ткань, уткнулся горячим, мокрым лбом — он был тяжёлый и реальный, пахнул чем-то незнакомым, острым, только что вырвавшимся из неё самой.

Кира смотрела на него сквозь пелену слёз, и губы её дрожали, не слушались, словно всё, что сдерживалось столько времени, теперь вдруг хлынуло наружу. В этот миг не было ни сил, ни слов, — только этот тёплый комок, который дышал у неё на груди.

— Братислав, — сказала она почти без голоса. — Братислав.

— Как? — переспросил Владимир,