Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

случится беда. Всё здесь, всё замкнуто между стенами, между углями в очаге и досками пола. Всё сейчас — в этом круге, где каждая минута тянется вдвое дольше, чем могла бы, и выхода нет ни для одной из них.

— Дыши, дыши, — тихая повитуха сидела у головы Киры, держала её за плечо. — Не ломайся, княгиня. Ещё рано ломаться.

— Я не ломаюсь, — выдохнула Кира и тут же застонала, потому что новая схватка пришла глубже, ниже, с давлением, с ощущением, что тело хочет вытолкнуть что-то, но не может.

— Началось тужить? — спросила повитуха.

— Да, да, — Кира сглотнула. — Да.

— Рано.

— Как это рано? — она почти огрызнулась, и сама поняла, что звучит не как княгиня, а как загнанный человек.

— Потому что рано. Порвёшься и умрёшь. Слушай меня, — повитуха наклонилась. — Тужь, когда я скажу.

— Мне больно, — сказала Кира сквозь зубы.

— Всем больно, — ответила полная повитуха. — Думала, это как травку попить?

Кира почувствовала раздражение, хотела отозваться резко, оборвать чей-то торопливый совет или неуместную жалость, но сил не осталось. Слова застряли в горле, выдох вышел пустой, только короткий, согласный кивок — будто она смирилась с чужой волей, хотя внутри всё рвалось на клочки.

В светлице становилось всё душнее, теснее, когда вдруг, в самый разгар метели, дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. Вошёл Владимир — быстрый, тяжёлый шаг по половицам, шуба сбилась на плечах, волосы спутаны, мокрые, в них блестел растаявший снег. Лицо его было белым, губы чуть поджаты, на щеках багровели полосы, будто его хлестал встречный ветер всю дорогу.

Он шагнул внутрь так резко, что девушки бросились к нему, заслоняя проход, — кто-то схватил его за рукав, кто-то пытался увести в сторону, уговаривая остаться за порогом. Всё это — шёпотом, торопливо, с тревогой в глазах. Но Владимир, казалось, ничего не слышал: взгляд его сразу нашёл Киру, и во всём облике была та решимость, что не знает ни препятствий, ни чужих слов.

— Княже, не сюда, — повитуха поймала его за рукав. — Не мешай.

— Где она? — он не кричал, но голос рвал воздух. — Кира!

Кира повернула голову, и от этого движения её накрыла новая схватка. Она застонала и не смогла сразу ответить.

— Кира, — Владимир подошёл ближе, увидел её лицо, мокрое от пота, увидел руки, вцепившиеся в лавку. — Как долго? Сколько?

— Вон, — сказала повитуха. — Выйди.

— Я не выйду, — резко сказал Владимир. — Это моя жена.

— Она сейчас не жена. Она работа, — отрезала полная повитуха. — А ты под ногами.

— Я ей не под ногами! — сорвался Владимир. — Закрой рот.

Кира с трудом подняла ладонь, поймала его пальцы.

— Владимир, не ругайся, — выдохнула она.

— Как не ругаться, — он почти прошептал, но голос дрожал. — Они…

— Они делают, — прервала Кира. — Они делают правильно. Не мешай.

Он посмотрел на неё так, словно её слова били сильнее любого крика.

— Я рядом, — сказал он. — Просто рядом.

— Тогда молчи, — Кира вдохнула. — Дай мне слышать их.

Повитуха кивнула Владимиру, уже чуть мягче.

— Сядь там, у стены. Не лезь руками. Не командуй. Если запаникуешь, выйдешь сам, понял?

— Понял, — быстро сказал он и сел, как велели, но его рука всё равно тянулась к Кире, словно он хотел держать её за ладонь и остановить этим смерть.

— Дайте ей воды, — сказала тихая повитуха.

— Я! — Владимир вскочил.

— Не кипяток, дурень, — буркнула полная повитуха, — обычной.

— Я знаю, — огрызнулся он и тут же смолк, потому что Кира посмотрела на него — не ругаясь, а прося глазами: «Не сейчас».

Он поднёс ей чашу. Кира выпила глоток, вода была тёплой и пахла деревом.

— Тужит, — сказала Кира и сжала зубы. — Сильно.

— Сейчас, — повитуха присела ниже, проверила снова. Её лицо стало жёстче. — Теперь можно. На схватке тужь. Между схватками не рви себя.

— Я не умею, — вдруг сказала Кира. Это вырвалось честно, без гордости.

— Все не умеют, — ответила повитуха. — Делай, как я скажу.

— Слышишь меня? — тихая повитуха наклонилась к Кире. — Схватка — вдох, задержка, толкай вниз. Не в горло. Вниз. Поняла?

Кира кивнула, и тут пришла схватка. Она вцепилась в брусок, плечи дрогнули.

— Давай! — крикнула повитуха. — Давай, давай!

— А-а… — звук вырвался некрасивый, рваный, Кира толкнула, и ей показалось, что внутренности разрывает.

— Ещё! — полная повитуха. — Ещё, княгиня, не жалей себя!

— Я… — Кира попыталась сказать, что она «не из железа», но не смогла. Она тужилась снова, и слёзы сами выступили на глазах — не от эмоций, а от того, что тело делало невозможное.

Владимир встал ближе к стене, не лез, но шептал, быстро, сбивчиво:

— Кира, слышишь, я здесь, я здесь…

— Молчи, — сказала она и тут же застонала. — Молчи, пожалуйста.

— Хорошо, — он закивал, словно его били. — Хорошо.

— Не смотри туда, — выдохнула Кира на паузе, глотая воздух. — Не надо.

— Я не… — он сглотнул. — Я смотрю на тебя.

Повитухи переглянулись, и резко сказала девушкам:

— Тряпки! Ещё! И тёплого масла!

— Какого? — пискнула девушка.

— Любого, бестолочь, конопляного, льняного, что есть!

— И руки ещё раз, — хрипло добавила Кира. — Ещё раз.

Полная повитуха, вся закутанная, с лоснящимися щеками, уже не спорила ни с кем — молча сунула толстые пальцы в горячую воду, быстро обтёрла их о край полотенца, взгляд усталый, но собранный, неотвратимый. Вокруг неё мелькали девушки — подавали тряпки, подливали воду, откидывали в сторону грязные платки, работали быстро, без лишних слов.

Схватка накатывала за схваткой, без пощады. Кира уже не понимала, где начало, где конец — время распалось на отрывки, как будто его больше не существовало, кроме этого огня в очаге, горячих тряпок, запаха пота и мокрой шерсти, крови, проникающего в каждую трещину пола. Всё, что было до этого — забылось, исчезло. Остался только этот тесный, душный круг: мерцающий огонь, капающий воск, слабый хруст досок, и постоянный вой метели снаружи — настойчивый, отчаянный, будто