Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

тридцатых всех уничтожили, — сказала баба Дуня жёстко. — У нас — НКВД, в Германии — гестапо. Второе Бюро у французов, Ми-5 у англичан, Кэмпэйтай у япошек. Сталин и Гитлер, при всей их взаимной ненависти, в одном сошлись: нельзя позволять кому бы то ни было влиять на прошлое. Слишком это опасно, слишком уж непредсказуемо. Всех, кто был задействован в опытах, кто знал технологию, кто имел доступ к «капсулам переноса» — всех ликвидировали. Без суда и следствия. За неделю без малого. По всему миру, Миша.

Я сглотнул. Представил, как по всему Союзу, Европе Америке, Азии в одну ночь арестовывают людей, вывозят из городов, расстреливают, топят. Представил, как жгут архивы, взрывают печи вместе с лабораториями. И персоналом.

— Но кое-кто выжил, — тихо сказала баба Дуня. — Кое-кто сохранил знания. Формально — для того, чтобы искать и уничтожать тех, кто сбежал от той мировой расправы. Чтобы замечать по невидимым для простых смертных маркерам, что мир вдруг стал чуть-чуть другим, не таким, каким мог бы или должен был бы стать.

И при слове «маркеры» мне стало не то, чтобы страшно, но как-то безрадостно.

Если знать о том, что между Первой и Второй мировыми войнами первые лица мировых держав договорились о том, чтоб выжечь, вырезать, вырубить всю память и даже намёки на все эти временные штуки, то жить, имея хоть гипотетическое ко всей этой чертовщине отношение, становилось… сомнительно, что ли? А уж тем более, если влипнуть в эти тайны так, как я. Вот тебе и прогулялся по лесу, растопил печку и переночевал пару раз в заброшенном домике на самом краю детских воспоминаний. Вот тебе и травки заварил в талой водичке. С аконитом и беладонной. Может, я всё-таки тогда помер?

И, кажется, этот вопрос снова сбил маску с Михи Петли. Потому что бабуля ответила на него, на невысказанный:

— Нет, Миша, ты жив. Ты живой, ты ходишь, мыслишь, существуешь. Хотя нет, существуешь — это для убогих. А ты прям живёшь, вон, с дамами чаи гоняешь в элитном коттеджном посёлке.

Она повела вокруг рукой, в которой дул в медную трубу пионер. Я привычно проследил и за ним, и за рукой. И привычно провёл параллель: труба. Нам всем, кажется, труба.

— Сейчас, насколько я знаю, доступ к технологии сохранили мы, янки и китайские товарищи. Вот только это их великое экономическое чудо наводит на мысли о том, что меморандум они всё-таки нарушили, и не совсем теперь они нам товарищи… А то, что американцы опять бодаются с персами, говорит о том, что Тегеран тоже не всё, что обещал, сделал тогда. Но это так, косвенно. Европа и Латинская Америка покатились под откос, чего совершенно точно не было бы, умей они править ошибки прошлого.

— Попахивает вселенским заговором, — снова хрипло предположил я. Отвар почему-то не успевал промочить горло, пересыхало оно быстрее.

— Для вселенского заговора, Миша, нужно, во-первых, несколько вселенных. И несколько сил, равных по масштабу, в каждой из них, во-вторых. Поверь мне, все эти тайны, демоны и прочая чертовщина всегда очень успешно объяснялась глупостью одних и подлостью других. Управлять запуганными глупцами проще, чем свободными и разумными. И этим с начала истории пользуются те, кто хочет именно управлять, — вздохнула бабушка-генерал. И зябко повела плечами под халатом. Который был с красным знаменем цвета одного.

— Там, откуда я начинал, отец умер семь лет назад. Мама прожила ещё три. Точнее, именно просуществовала, — заговорил я тускло. И Таня впервые подняла на меня глаза. — В первый раз я попал в 1986-й год, в среднюю группу детского сада. И ничего особо сделать не успел, так, трём мальцам помешал четвёртого за верандой дерьмом измазать. А когда проснулся и добрался до Бежецка — узнал, что они живы, все трое. Хотя в моей первой памяти, я точно знаю, до тридцати ни один из них не дотянул. А уже в Твери оказалось, что и четвёртый жив-здоров. Мало того, имеет голову холодную, а сердце горячее.

Длинная фраза удалась с трудом. После бани часто бывает, что пить хочется сильно, будто с пОтом не только шлаки вышли, но и вообще вся вода из тела. И я благодарно кивнул Тане, что подлила мне ещё. Заметив слёзы, снова стоявшие в её глазах.

— А второй раз был летом 1989-го. И тогда я поспорил с отцом, что он не начнёт курить, пока я не начну. И вот они с мамой живы. И не только они, да. Я не хочу ничего больше менять. Кроме…

Дорожки слёз на лице Тани. Холодный, мёрзлый какой-то даже, отблеск в льдисто-серых глазах тайной бабки. И неожиданно обжигающий холод где-то под диафрагмой. Из которого, как сияющий ледяной кристалл, родилось вдруг чёткое понимание того, что именно я хочу изменить. Но сразу вслед за этим волной, похлеще недавного банного, по телу прокатился жар. Потому что вторым родилось понимание того, чем может обернуться это желание. Точнее, отсутствием чего. И, что гораздо страшнее, кого.

— Догадался, я вижу, — вздохнула прабабушка. — Плата, Миша. У всего есть цена. Даже у того, чему цены нет. И зависит всё от того, как далеко ты готов зайти?

А меня едва не током, как она опасалась, «дёрнуло». Потому что обе мои памяти разом выдали двух киногероев, известных, очень. Из картин двух режиссёров, ещё известнее. В обоих фильмах хватало потустороннего и непознанного. И оба актёра, что Джонни, что Джейсон, задавали себе и зрителю именно этот вопрос.

Как далеко ты готов зайти?

Глава 3

Мотивация

Мысли жгли голову, кажется, даже снаружи. Образы перед глазами менялись, один за другим.

Вот Кирюха бежит вдоль берега Волги по мелководью, поднимая тучи брызг. С Танюхой. И они оба хохочут. И Солнце смеётся вместе с ними, и мы со Светой. А вот он снова улыбается. Но уже один. Монохромно. С фото, где в углу чёрная ленточка.

Вот Петька делает первые шаги, неловко, удивлённо, растопырив руки в разные стороны, будто не доверяя ни своим ногам, ни полу, что внезапно ушёл так далеко вниз. Алина смеётся. В ней пока нет ни ботокса, ни прочих кислот и ядов, но зато есть, кажется, искреннее счастье. То, которое совершенно точно не купишь. А вот та последняя запись на странице Светы в соцсети. Про то, что света в мире стало