Фантастика 2026-78 - Денис Арзамасов

нам выпадает, Миша. И поди знай, куда приведёт первый шаг, к каким последствиям может привести любое слово. Любое, Мишаня. Думаешь, добро делаешь — а, выходит, губишь человека. Да хорошо, если одного.

Взгляд прабабки будто утратил ведомственную чёткость. Она снова смотрела куда-то вдаль, мимо людей, пространства и Времени. Или насквозь.

— В двадцать восьмом году, в Париже, подписали пакт Бриана-Келлога. По нему изначально лягушатники и янки условились друг с дружкой не воевать. И под это дело подписали и остальные, мол, тоже миру — мир. А те, кто «в материале» был, подписывали и меморандум-приложение к нему, через год, в Женеве, на десятой Ассамблее Лиги Наций. «Пактом Кассандры» назвали его. Тогда в политике было гораздо больше романтики. Тогда ещё было…

Видно, заметно было, что многие знания в полном соответствии с заветами Соломона множили печаль. Кратно. Понятно было и то, что бабушка вряд ли делилась такими данными часто и со многими. Непонятным было всё остальное, по-прежнему. Почему она рассказывает об этом древнем мировом закулисье мне? Можно ли ей это делать? Как мне с этим дальше жить?

— А через месяц нашли мёртвым министра иностранных дел Германии, Штреземана. А он многое знал, Миша, ох, многое. Чуть ли не громче всех требовал, чтоб в «пакте Кассандры» прямо и поимённо были перечислены все, связанные с переносами сознания. Чтоб единая группа была создана, где поровну от каждой страны народу. Для того, чтобы по-немецки точно и педантично все списки обнулить. Говорили, отчёт он про Вторую мировую глянул, который кто-то из англичан или французов в прошлое закинул, да с того сердце и не выдержало. Не верили наши в это. И в то же время у американцев ихняя Уолл-стрит рухнула. Янки признались потом сами, что готовили «великий финансовый эксперимент», а получили «Великую Депрессию». И только тогда, на неё наглядевшись, согласились, что вмешательства в прошлое, которые могут приводить к последствиям такого масштаба, недопустимы. И к тридцатому году не осталось ни печей, ни медных резонаторов, ни людей…

Мы с Таней смотрели на неё не шевелясь. Вряд ли Танюха слышала все детали раньше, по лицу не было похоже. Очень уж сочувствовала она бабушке, слишком напуганной выглядела. А врать и играть никогда не умела, об этом обе мои памяти говорили твёрдо. Честная была и прямая. Как Кирюха.

— Меня пан Вацлав за три месяца вывел из отдела. Говорил, что не верит ни тем, кто подписывал бумаги на Женевском озере, на той вилле, ни тем, кто очень хотел бы вместо них их подписывать там. Всё про пророчества какие-то восточные толковал. Он уж болел тогда, сильно. И травили, видимо, тоже сильно, не щадя, как врага революции. Благодаря ему одному я и выжила. А те, кто меня перевёз и печку в доме сложил нужным образом из нужных, тех самых камней и металлов, что со мной вместе с Милютинского переулка вывезли… Они под баней лежат там. Баню-то после новую поставили, старая сгорела в тот год.

Если бы у горечи и боли были глаза — они были бы именно такими, водянисто-серыми, как ледяное крошево на чёрной, непроглядно чёрной реке. Реке Времени. На дне которой ох как много того, о чём нельзя знать и не хочется помнить. Если голограммы двух моих памятей хранили столько, то о тайнах бабы Яги страшно было даже пробовать догадаться. А сама она сейчас была похожа именно на Ягу: нос будто острее стал, волосы выбились из-под серого платка, пальцы плясали на кружке с горнистом. Который продолжал дудеть в свою трубу на год революции.

— А к твоим вопросам если, Мишаня… — вздрогнув, она будто вернулась откуда-то из глубины собственной памяти. Собственных памятей, множества, где одна была хуже другой. — По порядку отвечу. Не успела я, Миша, понять вовремя то, о чём вчера речь шла. То, что Таня поняла быстрее меня. Что не фанатичная вера, не драконья жадность, не тяга к власти и уж точно не жажда мести должны вести людей в прошлом, настоящем и будущем. Задумала я исправить одну-единственную ошибку свою. А ты мне для того, чтобы попросить тебя о помощи. А как уж выйдет — одному Богу известно.

Товарищ генерал-лейтенант поставила на стол чашку, которая предательски звякнула. И перекрестилась, подняв глаза к иконам в красном углу. Я их только сейчас почему-то заметил. И вздрогнул. Потому что узнал. Такие же нашлись под белым столичным гостем, в тайнике Авдотьи Романовны. Или те же самые?

Тишину, которую лично я, Миха Петля, нарушить почему-то отчаянно боялся, а женщины, старая и молодая, просто хранили, глядя с одинаковыми светлыми лицами на лики икон, прервал кот. В свойственной ему манере, он вышел с независимым видом из-под стола и направился в сторону коридора, явно по делам исключительной важности. По пути обернувшись, полоснув по мне взглядом огненно-оранжевых глаз и сообщив:

— Мля-а-а-а!

И я, что характерно, снова был с ним безоговорочно согласен.

— Тьфу, ё-моё, опять ты, чёрная морда! А ну пшёл прочь, паук-птицеед! — словно опомнившись, прикрикнула на него бабка.

Кот отвернул голову, задрал хвост, будто демонстрируя, где именно он видал всех и каждого с их советами и командами, и величаво отбыл во мрак коридора. С одной стороны непоправимо нарушив затянувшуюся торжественную паузу. А с другой — дав понять, что жизнь продолжается. Идёт. Вот как он сам, например.

— Вот как-то так, Мишаня. С ответом не тороплю, породу вашу петелинскую помню. Но не затягивай, прошу. Баушка старенькая, может, не ровен час, и дуба врезать. И тогда на могилке тебя один Кощей, тварь такая, будет встречать, — сообщила Авдотья-Евдокия Круглова-Гневышева.

— Прости, баб Дунь, за нескромный вопрос… А ты в каком году родилась? — удивил я вопросом даже себя самого. Но на этот раз лежал сверху именно этот.

— В девяносто восьмом, Миш. В одна тысяча восемьсот девяносто восьмом, — размеренно ответила она, не обидевшись на очередное хамство нахала-правнука.

— Мама говорила, ты в революцию маленькая была, — теперь о стол звякнула моя чашка-бокал, да звонко так.

— Мама говорила то, что ей её мама говорила. А той уже я. А я, милый мой, правду-то не всегда могла себе позволить рассказать. Даже почти никогда, скорее. Это только в последние годы получше стало. Домишко вот Родина подарила, сторожат баушку волки лютые в лесу дремучем. Глядеть глядят, а слушать — не слушают. Ну, то