Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Нельзя, — твёрдо сказала кормилица, прижимая младенца к себе. — Вам плохо, княгиня.

— Он мой! — выкрикнула Кира.

— Я знаю, знаю… — суетилась кормилица, отступая на шаг, словно опасаясь, что Кира всё-таки встанет и заберёт ребёнка силой. — Но вы сейчас не можете. Вам больно.

Кира попыталась дотянуться рукой, напряглась, но пальцы дрожали, хватка была слабой и неуверенной. Всё, на что хватило сил, — это схватиться за край одеяла, сжать его до боли в костяшках. Она видела, как кормилица, упрямо поджав губы, повернулась к ней спиной и снова стала укачивать младенца, раскачивая на руках всё тем же, чужим, однообразным ритмом.

Плач Братислава понемногу стихал — голос его сорвался до хриплых всхлипов, и в этой новой тишине казалось, что воздух стал гуще, тяжелее, что всё пространство светлицы теперь наполнено только этим вымученным, жалобным дыханием.

Кира медленно опустила голову на подушку. Веки смыкались, дыхание сбивалось, а по щекам, одна за другой, медленно катились слёзы — не от боли, не от усталости, а от горького, всепоглощающего бессилия. Она знала: сейчас у неё нет ни сил, ни права спорить. Всё, что оставалось — слушать эти всхлипы, чувствовать, как уходят последние остатки власти и воли, и ждать, когда боль в груди сменится пустотой.

— Тише, — приговаривала кормилица, продолжая укачивать ребёнка. — Тише, мой хороший. Ну, спи, ну, спи.

— Дай его мне, — прошептала Кира. — Я хочу его держать.

— Завтра, — ответила кормилица. — Повитуха велела вас пока не трогать.

— Завтра… — повторила Кира. — А если я не доживу до завтра?

— Да ну вас, — отмахнулась кормилица. — Доживёте. Вы крепкая.

— Я не крепкая, — возразила Кира.

— Крепкая, крепкая, — настаивала женщина. — Все говорят, что не выдержат, а потом живут.

— Не все, — тихо сказала Кира. — Некоторые просто дышат.

Кормилица либо не поняла, либо сделала вид, что не услышала.

— Всё, всё, он уснул, — сообщила она, покачивая ребёнка. — Видите? Ему тепло, он сыт. Всё, как должно быть.

Кира закрыла глаза, но не от усталости. Её сжигал стыд.

Она слышала ровное дыхание Братислава. Хотела поднять руку, чтобы хотя бы погладить воздух над ним, но пальцы не слушались.

— Княгиня, — осторожно произнесла кормилица, — вам бы отдохнуть.

— Я не сплю, — ответила Кира.

— Всё равно закройте глаза, — посоветовала женщина.

— Если я закрою глаза, он снова заплачет, — возразила Кира.

— Ну и пусть. Я услышу, — сказала кормилица.

— Ты не его мать, — отрезала Кира.

— А вы не встанете, — резко ответила кормилица, но тут же осеклась. — Простите, княгиня. Я не со зла. Просто вы сами видите своё состояние.

— Да, — согласилась Кира. — Я вижу.

— Не обижайтесь, — мягче продолжила кормилица. — Главное, чтобы он был жив.

— Жив, — повторила Кира. — А я — нет.

— Что вы, княгиня… — начала было кормилица.

— Уходи, — перебила Кира. — Уходи и возьми его с собой.

Кормилица ушла молча, осторожно, держа ребёнка обеими руками, будто боялась выронить дыхание. Дверь за ней тихо скрипнула, потом сомкнулась, и комната снова погрузилась в вязкую, неподвижную тишину.

Кира осталась одна.

Тело казалось чужим — тяжёлым, окаменевшим. Пальцы свело судорогой, тонкие, дрожащие, они цеплялись за ткань, но не чувствовали её.

«Любовь есть. Но тело не отвечает», — подумала она, чувствуя, как сама мысль даётся с трудом, будто проходит через толщу воды.

Она лежала неподвижно, смотрела в потолок, где ещё плясали тени от угасающего огня. Свет дрожал, словно дышал, и казалось, что вся светлица медленно выдыхает вместе с ним. Слёзы текли тихо, без звука, без рыданий — просто струились по вискам, сами по себе, будто из тела вытекало то, что ещё оставалось живым.

За перегородкой снова послышался всхлип — крохотный, неровный, похожий на писк котёнка. Кира попыталась повернуть голову, поднять руку — хотя бы чуть‑чуть, хоть пальцем пошевелить, дотянуться. Но тело не подчинилось. Ни один мускул не дрогнул, будто жизнь разделилась: там, за стеной, — дыхание, движение, плач, а здесь — неподвижность и холод.

— Прости, — прошептала она, не слыша собственного голоса. — Прости меня, малыш. Я рядом. Только не могу дойти.

За стеной стало тихо. Совсем.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — густой, вязкой, тяжёлой, словно свинец, она заполнила светлицу от пола до потолка, и даже огонь в очаге будто не посмел треснуть.

Кира лежала, глядя в темноту, и впервые по‑настоящему поняла: страшна не боль, не запахи, не гной. Страшно, когда ребёнок зовёт — а ты не можешь к нему подойти.

И тогда любовь перестаёт быть утешением. Она становится пыткой — тихой, нескончаемой, из которой не выбраться.

Утро было блеклым, неясным, будто за окном продолжалась та же ночь, только стала чуть светлее. Свет с трудом пробивался сквозь толстую наледь на окне, рассыпаясь мутными полосами по полу, по стенам, по лицу. В воздухе стоял густой, чуть кисловатый запах — молоко, пот, прелые травы. Всё это смешивалось со сквозняком, который тронул под потолком подвешенные пучки, и от их движения по брусу скользили зыбкие тени.

Кира сидела на лавке, прямая, как струна, не позволяя себе согнуться. Лицо её побледнело, губы трескались от сухости. На руках лежал сын — тяжёлый, тёплый, весь в жизни, которая двигалась, сопела, искала. Братислав морщил лоб, шарил ртом в воздухе, тянулся к груди, словно всё его существование было сведено к этому единственному желанию.

— Дай ему грудь, — сказала кормилица, стоя совсем близко, чуть наклонившись. — Он ищет.

— Я знаю, — ответила Кира тихо, голос был низким, усталым.

— Так чего ждёте? — не унималась женщина, чуть повысив голос.

Кира не ответила сразу, только подняла полотенце, осторожно откинула край рубахи. Холодный воздух тут же коснулся оголённой кожи — соски сжались, больно, будто морозом стянуло всю грудь.

— Осторожнее, — предупредила кормилица, чуть отступая в сторону. — Он голодный, схватит сильно.

— Пусть, — выдохнула Кира, одними губами, почти беззвучно. — Пусть.

Она прижала сына ближе, направила его головку, и тот сразу жадно вцепился в грудь, захлюпал, будто только этого и ждал всё это время. По комнате