Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Я знаю.

— Но ты ведёшь себя так, будто я чужой, — заметил он и отступил на шаг, опустив руки.

Она медленно, почти неуверенно, отложила иглу, будто боялась, что она упадёт, — и посмотрела на ткань перед собой.

— Может, я и есть чужая, — произнесла Кира устало, понижая голос до шёпота.

— С чего ты это взяла?

— С того, что я теперь не та, — пояснила она, и в этом голосе было столько пустоты, будто она сама не верила в возвращение прежней себя.

Он сжал губы, подбородок напрягся, в глазах появилась тень.

— Какая — «не та»?

— Не та, что была раньше, — прошептала Кира, опуская взгляд на свои руки, где тонкая кожа казалась чужой.

— В чём разница?

— В теле, — спокойно, почти безжизненно сказала она.

Владимир замер, будто наткнулся на ледяную стену, которую не смог сломать ни словами, ни прикосновением.

— Тело заживёт, — уверенно бросил Владимир, глядя на неё в упор.

— Нет, — коротко отрезала она. — Оно не заживёт.

— Тебе кажется.

— Мне не кажется.

Он опустился рядом, осторожно, чуть боком, будто боялся спугнуть.

— Послушай, всё можно вылечить. Всё. Если не здесь, позовём лекаря из Киева.

— Ты ничего не понимаешь.

— Тогда объясни!

Она подняла глаза — тяжёлые, тусклые, как после долгой болезни.

— Я не могу даже держать себя, когда смеюсь. Когда встаю. Когда кашляю.

Он моргнул, в лице мелькнула растерянность.

— Что значит «держать»?

— Всё.

Владимир замолчал, опустил взгляд в пол. Плечи его слегка опали.

— Такое бывает после родов, — неуверенно выдавил он. — Потом проходит.

— Не у меня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я чувствую. Каждый день.

Он сжал колени, подался вперёд, локти упёрлись в бедра.

— Я всё равно рядом.

— Не надо быть рядом.

— Почему?

— Потому что я грязная.

— Перестань.

— Это правда.

— Кира, — голос стал едва слышным, глухим. — Никто не чист. Никто.

— У тебя чисто. У меня — нет.

Он посмотрел на неё. Кожа стала бледной, губы потрескались, волосы спутались, и глаза — пустые, выцветшие, словно в них ничего не осталось, кроме усталости и чего‑то холодного, неживого.

— Я всё равно… — начал Владимир, делая шаг вперёд.

— Не трогай! — резко перебила Кира. — Не надо жалости.

— Это не жалость.

— А что тогда?

— Любовь.

— Не называй это так, — тихо, почти умоляюще произнесла она, отворачиваясь.

— А как назвать?

— Я не знаю.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.

— Скажи хоть что-нибудь, — выдохнул Владимир, срываясь. — Что мне делать? Стоять и смотреть, как ты исчезаешь?

— Да.

— По-твоему, это любовь?

— Нет, — голос Киры прозвучал глухо, будто из‑под земли. — Это покой.

Он резко поднялся, будто изнутри его толкнула злость.

— Ты сама себя губишь.

— Я уже погибла.

— Не смей так говорить.

— Почему? Потому что ты не хочешь слышать?

— Потому что это ложь.

— Нет. Это правда.

— Кира… — он опустил голову, тень от его фигуры легла на пол. — Я не узнаю тебя.

— И не узнаешь.

— Может, если бы ты рассказала всё сразу…

— Зачем? Чтобы ты отвратился раньше?

— Перестань! — он шагнул ближе, голос сорвался. — Я не отвратился!

— Отвратился бы. Любой бы отвратился.

— Ты не знаешь меня.

— А ты не знаешь, каково это, — прошептала Кира, и слова её дрожали, но были точны, будто резали воздух. — Когда всё внутри гниёт, и ты чувствуешь этот запах — свой, не чужой. Когда стыд ест тебя, а ты улыбаешься, чтобы не заплакать.

Он не выдержал, сел рядом, тяжело, будто рухнул. Его пальцы дрожали, когда он схватил её за руку — горячую, сухую, неподвижную.

— Я сказал, я рядом, — повторил Владимир, глядя прямо на неё, будто силой взгляда мог удержать.

— Отпусти, — попросила Кира тихо, без упрёка, но твёрдо.

— Нет.

— Владимир, — позвала она, не повышая голоса.

— Нет, — упрямо повторил он. — Я не уйду.

— Тебе противно.

— Не противно.

— Ты врёшь.

— Я не вру.

— Тогда зачем морщишься? — спросила Кира, чуть наклонив голову, не отрывая взгляда.

Он дёрнулся, отдёрнул руку, будто пойманный за чужое чувство.

— Я не морщился.

— Морщился, — ответила она, отвернувшись. — Всё видно.

— Прекрати, — тихо попросил Владимир. — Я просто… не знаю, как тебе помочь.

— Никак.

— Всегда есть способ.

— Не в этом случае, — сказала Кира устало, будто ставила точку.

Повисло молчание. За перегородкой гулко скрипнула дверь, будто подтверждая её слова.

Он посмотрел на неё — на бледное лицо, на тонкие пальцы, в которых всё ещё дрожала остаточная боль, — потом перевёл взгляд на окно, где холодный белый свет ложился на её руки, делая их почти прозрачными.

— Я всё равно не брошу, — произнёс Владимир глухо.

— Это не подвиг, — ответила она. — Это пытка.

— Пусть, — сказал он. — Пусть будет пытка.

Она глубоко вздохнула, глаза её устремились куда‑то в сторону, за него.

— Мне легче, когда ты молчишь.

— А мне — когда ты живая.

Она усмехнулась коротко, без радости.

— Тогда тебе давно тяжело.

Он хотел коснуться её плеча, медленно поднял руку, но она чуть отпрянула, едва заметно, будто от сквозняка.

Он замер, рука застыла в воздухе.

— Всё ясно, — произнёс он тихо. — Я пойду.

— Иди, — согласилась Кира без выражения.

Владимир поднялся медленно, словно нёс на плечах тяжёлый камень, и воздух вокруг стал гуще, будто и он не хотел отпускать.

— Если что-то нужно… — начал Владимир, держась за притолоку, словно та давала ему опору. Голос его дрогнул едва заметно, как у человека, которому хочется сказать больше, чем можно.

— Ничего, — перебила Кира тихим, бескровным голосом.

Он на мгновение прикусил губу, будто слова застряли где-то в горле, тесные, ненужные. Плечи его чуть опустились. Он замолчал, повернулся, и шаг его был глухим, как удар по сырому полу. Дверь скрипнула — не жалобно, а