"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— А ты чего злой?

— А я всегда злой, когда трезвый! — рявкнул Мишка и полез в свой трактор.

Он отработал в тот день полную смену.

И на следующий тоже.

К четвергу он ходил чёрный, дёрганый и на всех кидался, а в пятницу вечером подошёл ко мне на стане, сел рядом и сказал:

— Двадцать восемь.

— Что двадцать восемь?

— Гектаров. Сегодня. — Он смотрел в землю. — У меня отродясь двадцати восьми не было.

— Поздравляю.

— Иди ты.

Он посидел, помолчал, потом достал папиросы и закурил.

— Слышь, — сказал он. — А эти сорок рублей — они когда будут?

— В получку.

— А получка когда?

— Пятого.

Мишка кивнул.

Он сидел рядом со мной на бревне, курил и смотрел, как над полем садится солнце, и был при этом такой несчастный, что мне стало смешно.

— Тяжело? — спросил я.

— Ужасно, — сказал Мишка с чувством. — Ты не представляешь, как это тяжело.

И мы оба заржали.

Глава 10

Пятнадцатого мая объявили начало сева.

Объявили — это громко сказано. Просто в пятницу вечером на планёрке Лапин посмотрел на всех и сказал: в понедельник выходим.

И началось то, чего я не помнил.

То есть я помнил, что была посевная. Я тридцать раз в жизни видел посевную с разных сторон — сначала как тракторист, потом как снабженец, потом как продавец. Но помнить и жить внутри — разные вещи.

С понедельника колхоз перестал быть местом, где живут люди. Он стал местом, где сеют.

Работали в две смены, но смены эти были одно название.

По бумаге с шести до шести. По жизни — пока идёт. А ночью идёт, пока не села роса: сырая земля сеялку забивает, сошники начинают волочь за собой валики, и ты уже не сеешь, а портишь.

Так что в ночь работали часов до двух, потом стояли, потом с рассвета опять.

Спали в вагончике на стане. Или в кабине. Или вообще не спали.

Я в первую неделю спал часов по пять.

И — вот что интересно — мне этого хватало.

Двадцать два года. Я ложился на топчан в вагончике, проваливался как в яму, а через пять часов вставал, шёл к бочке, лил себе на голову ледяную воду, и всё. Готов.

В шестьдесят восемь я после пяти часов сна ходил бы весь день с ватной головой и к обеду забывал бы, зачем зашёл в комнату.

Сеяли мы СЗ-три-шесть. Три сеялки в сцепке, десять восемь метров захвата.

Машина хорошая, если за ней ходить. А если не ходить — беда: двадцать четыре высевающих аппарата, и любой может забиться. Из кабины ты этого не увидишь. Едешь себе и оставляешь позади пустую полосу в ладонь шириной.

Осенью она встанет проплешиной, и её будет видно с дороги.

Затем и сеяльщики.

На сцепке двое: ты в кабине и сеяльщик на подножке. Он смотрит зерно в ящиках, сошники, маркеры. Собачья работа — пыль, тряска, солнце, и весь день на ногах, вцепившись в поручень.

Ко мне поставили Пашку.

Это Лобанов придумал, и я сначала обозлился.

— Он школьник, — упёрся я на наряде.

— Он на каникулах. — Лобанов улыбнулся. — Оформлен как подсобный. Всё законно.

— Ему пятнадцать лет.

— А тебе двадцать два. — Он захлопнул книжку. — И вообще, вы ж друзья, я думал, ты обрадуешься.

Вот это было мелко и подло.

Потому что дело было не в дружбе. Дело было в том, что взрослых сеяльщиков не хватало, и на самые тяжёлые агрегаты ставили кого попало, а спрашивали с тракториста.

Пашка стоял рядом и слушал.

— Дядь Петь. — Он подошёл, когда Лобанов ушёл. — Я нормально буду. Правда.

Я посмотрел на него.

Пятнадцать лет, шея из воротника, руки в цыпках. В новых сапогах, кстати, — Гуров всё-таки купил.

— Знаю, что нормально. — Я хлопнул его по плечу. — Иди зерно принимай.

Он оказался лучшим сеяльщиком, какого можно было пожелать.

Я это понял на третий день, когда мы шли восьмую загонку и он вдруг застучал по кабине.

Я остановился.

— Что?

— Четвёртый аппарат. — Пашка перегнулся с подножки. — Тише стал.

— В смысле — тише?

— Ну, они шуршат. Все двадцать четыре. — Он показал ладонью. — А четвёртый тише. Он забивается.

Я слез, посмотрел.

Четвёртый забивался. Там в семенах попался комок земли, и его затягивало.

Пацан услышал разницу в звуке одного высевающего аппарата из двадцати четырёх, стоя на подножке трясущейся сцепки, при работающем дизеле.

— Паш. А ты давно так слышишь?

Он застеснялся.

— Не знаю. Всегда.

К среде мы вышли на первое место по бригаде.

Не потому, что я гнал. Я как раз не гнал: я шёл на постоянной скорости, не рвал на разворотах и каждые два часа останавливался проверять аппараты.

Просто мы не стояли.

У Дудника за три дня было четыре остановки, из них