"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

одна на два часа — забился семяпровод и он его не мог прочистить. У Мещерякова полетел маркер. У Сорокина — я его предупреждал — на второй передаче загудело так, что он встал и вызвал тягач.

А мы шли.

Я вёл тетрадь прямо в кабине, в целлофановом мешке, и записывал: время, гектары, что заметил. И к среде у меня накопилась любопытная цифра: за три дня мы потеряли на остановках сорок минут. У Дудника — четыре с половиной часа.

Разница — это, между прочим, тридцать гектаров.

Тридцать гектаров, которые кто-то потом досеет второпях. Или не досеет.

В четверг приехала Людка.

Я её увидел издалека — как она идёт по краю поля, в платке, с сумкой, — и не сразу поверил.

До стана от села было пять километров.

Я довёл загонку до конца, остановился, слез.

— Ты чего? — вырвалось у меня вместо здрасьте.

— Ничего. — Она поставила сумку. — Матери на ферму несла, ну и… сюда зашла.

Ферма была в другой стороне. Мы оба это знали.

— Ага, — сказал я.

— Что «ага»?

— Ничего.

Она открыла сумку.

Там было завёрнутое в полотенце: варёная картошка, ещё тёплая, огурцы солёные, хлеб, кусок сала и бутылка молока, заткнутая бумагой. И сверху — четыре пирожка.

— С луком и яйцом. — Людка нахмурилась. — Ешь.

Мы сели у гусеницы, в тени.

Тень от ДТ узкая, и нам пришлось сесть тесно, плечом к плечу, и вот это, я подозреваю, входило в её планы с самого начала.

Пашка подошёл, потоптался. Я его усадил. Людка дала ему пирожок, он съел его в три укуса, сказал спасибо и убежал смотреть сеялку, хотя смотреть там было нечего.

— Это Гуровых? — спросила Людка, глядя ему вслед.

— Гуровых.

— Он вырос как.

— Он ест теперь.

Она посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Тебя не хватятся?

— Клавдия отпустила до четырёх. — Она смотрела, как я ем. — У нас всё равно никого, все в поле.

Я ел и смотрел на неё.

Она была в платке, из-под которого выбились волосы, и в старой кофте, и на щеке у неё была полоска пыли — она где-то мазнула рукой и не заметила.

Я протянул руку и стёр большим пальцем.

Она замерла и не отстранилась.

— Пыль, — объяснил я.

— Ага.

Мы посидели.

Где-то за логом работал чей-то трактор, ровно и далеко. Над полем висело марево. Пахло нагретой землёй и соляркой от моих рук.

И вот в эту минуту — с холодной картошкой в одной руке и с её щекой под большим пальцем другой — я подумал, что за всё это не жалко было и помереть.

— Ты чего лыбишься?

— Радуюсь.

— Чему?

— Пирожкам.

Она фыркнула.

Потом заговорила совсем другим голосом, глядя в сторону:

— Петь. Я в июне поеду.

— На курсы?

— На курсы. — Она дёрнула травинку. — Мамка ругалась три дня. А потом сказала: катись.

— Так это хорошо.

— Хорошо, — согласилась она без всякой радости. — Только это три месяца.

Мы помолчали.

— Люд.

— Что?

— Я тебя дождусь.

Она обернулась.

Смотрела на меня очень внимательно, и в глазах у неё было такое выражение, будто она хочет спросить что-то и не решается.

— Все так говорят, — выговорила она наконец.

— Возможно.

— И не ждут.

— Возможно.

— Ты чего заладил — возможно, возможно! — Она рассердилась. — Ты нормально скажи!

Я отставил кружку.

— Нормально скажу так. — Я повернулся к ней. — Не знаю, что будет через три месяца. Может, ты там встретишь кого-нибудь получше меня. Может, я тут окажусь сволочью. Гарантий я тебе не дам, потому что кто их даёт, тот врёт.

Она слушала.

— Но ждать буду. И если вернёшься и я тебе ещё нужен — я тут.

Людка молчала.

Потом кивнула — коротко, один раз, — и стала собирать посуду.

Уходя, у самого края поля, она обернулась и крикнула:

— Пирожки завтра принесу!

И ушла, размахивая пустой сумкой.

Пашка смотрел ей вслед с открытым ртом.

— Дядь Петь.

— М?

— А она красивая.

— Иди работай.

Ночная смена была отдельным делом.

Первый раз я вышел в ночь двадцатого. Пашку в ночь не брал — сказал Лобанову, что не буду, и Лобанов на удивление не спорил.

Вместо Пашки дали мужика по фамилии Твердохлеб, из шоферов, которого перекинули на посевную. Он оказался неразговорчивый и работал добросовестно, только к полуночи начал засыпать стоя — я это видел по тому, как он перестал реагировать на маркеры.

Я остановился, снял его с подножки и посадил в кабину, на пол.

— Спи час.

— Да я…

— Спи час. Потом меняемся.

Он заснул мгновенно, как проваливаются.