"Фантастика 2026-78". Компиляция. Книги 1-28 - Денис Арзамасов

за другим — ещё пара-тройка, и для решения каждого нужно читать, звонить, говорить, встречаться, узнавать. Но это не колдовство, не мистика и не страшные сказки, не вся та мутота, верить в которую я перестал давным-давно. И никак не мог начать снова, хоть и столкнулся с ней лоб в лоб. Со слов бабули выходило, что это всё сплошь советская наука, такая же гуманная, как советские суд и медицина. Но мне почему-то казалось, что эта наука выходила скорее суровой и беспощадной, как совершенно другие ведомства. Проверять не хотелось вовсе. Но было надо. Опять было надо.

Блокнот и листок с записями положил во внутренний карман куртки, когда шёл умываться и чистить зубы. И вспомнил про что-то в нагрудном кармане, оставленное там вчера товарищем патологоанатомом. Тем «чем-то» оказалась игральная карта, шестёрка пик. На ней были написаны два мобильных номера. Рядом с одним стояла буква «Я», рядом с другим было написано «Таня». А в голове внезапно заиграла песня про цыганку с картами и дорогу дальнюю. Будь я поближе к уголовным элементам — хотя, казалось бы, куда уж ближе — я б наверняка оскорбился, разозлился бы на выжившую из ума старую ведьму: это кто тут «шестёрка»⁈ Но я был, по крайней мере пока, самим собой. Со своим, личным оптом, и со своими, персональными, не обобщёнными, «понятиями». Готовясь к одному из очередных мероприятий, вполне себе мистического и почти эзотерического сценария, я даже запомнил значения некоторых карт, простых, игральных, «атласных», на которых гадали до того, как в моду вошло Таро и прочие метафорически-ассоциативные. Пиковая шестёрка как раз и означала дальнюю дорогу. Карта, которую я, задумавшись, чуть сдавил с боков, внезапно разделилась на две, будто вторая была приклеена к первой позади, и сейчас отлепилась, начав падать. Я поймал её на лету. Перевернул рубчатой рубашкой вниз и увидел бубновую девятку. Которая «опозналась», как «успех в делах, если получится всё хорошо и без спешки обдумать». На лице сама собой расцвела ещё кривоватая, но уже вполне искренняя улыбка. Такие знаки Вселенной мне нравились. И даже то, что передала Она их мне через мёртвую бабулю, не пуга́ло. Обдумывать без спешки я любил с раннего детства. И продолжил.

Глядя на собственную физиономию в зеркале, пока брился и чистил зубы, пробовал найти слабые места в мотивации товарища бабушки. Пробовал — и не находил. Снова понимая, что старые чекисты наверняка продумали всё, и не раз, как у них, скорее всего, было заведено и принято. Работа, судя по записям, ими была проделана поистине колоссальная. Были выявлены, просчитаны и оценены те точки в исторической реальности, воздействие на которые могло сплести причудливый узор реальности совсем по-другому. Сшить-соштопать ткань бытия по новым выкройкам. Подготовленным двумя древними старухами и одним выжившим из ума старичком.

…У Авдотьи Романовны была дочка, Лидочка. Та, которая оказалась в деревне совсем малышкой, выросла в семье чужих людей, дочки загадочного Ивана Силантьевича, который якобы бывал с Романом Дмитриевичем Гневышевым в Вене и Париже. А потом, как и все, вышла замуж. И родила двойняшек, Лену и Таню. Лена никогда не выбиралась из родной деревни дальше соседской Сукромны до той поры, пока вместе с мужем и сыном не переехала сперва в Бежецк, а из него и в Тверь. А вот судьба Танечки сложилась иначе.

Она поступила в Институт иностранных языков КГБ в Ленинграде, а оттуда перевелась в Москву, в Высшую Краснознаменную школу КГБ СССР имени Ф. Э. Дзержинского, основное здание которой располагалось тогда на Ленинградском проспекте. А пока училась там, кто-то очень наблюдательный и умный, от чего наверняка крайне опасный, отметил визуальное сходство курсантки с одной малоизвестной и очень секретной фигурой, которую давным-давно считали погибшей. И предложил Тане участие в одном совершенно секретном проекте, связанном с разработкой нового «перспективного средства защиты от мирового империализма и загнивающего Запада». И было то, что привычно не называли ни оружием, ни даже «изделием», как-то связано с переносом сознания советского человека по временному лучу. И с той поры Леночка Танечку больше не видела. От сестры приходили раз в год красивые яркие открытки без обратного адреса, с одинаковыми поздравлениями, приветами и пожеланиями. Сперва только «сестрёнке Лене», потом «Лене и Пете», а с того года, когда я родился, уже «Лене, Пете и Мише». После того, как мы семьёй перебрались в Тверь, открытки приходить перестали. На почте говорили, что отправлялись они откуда-то из Хабаровска, но ни кто был отправителем, ни как можно было найти его новый адрес — не знали. И что-то в их взглядах из-за стеклянной перегородки было такое, эдакое, после чего мама перестала ходить на почту и задавать вопросы.

Опыта, знаний и аппаратного веса заслуженной прабабушки не хватило, чтобы узнать, ни где находилась Таня, ни кто курировал проект, ни где базировалась группа или отдел. Авдотья Романовна потратила не один десяток лет, но конкретики так и не набрала. Набрала лишь очень узкий круг добровольных помощников в Тверском управлении уже переименованной службы, в которой по-прежнему служили рыцари с холодными головами, оснащённые уже гораздо лучше, чем только плащами и кинжалами. Которые и дали понять, что даже неявный, тщательно скрытый интерес к определённым сотрудникам и фактам их биографий мог привлечь совершенно ненужное внимание. Но в части персон, коллегами не являвшихся, информацией снабжали исправно. Поэтому и смогла товарищ Гневышева узнать о том, что непутёвый правнук после нелицеприятной сцены на улице Освобождения и краха личной жизни пропал со сцены на несколько дней, а объявившись продемонстрировал вдруг резкий и неожиданный интерес к генеалогии. Притом крайне осторожно и аккуратно, будто был не владельцем пиар-агентства, а тоже, так скажем, коллегой. Петя Шкварин входил в тот самый узкий круг товарища прабабки. Хоть и не знал о том, что Евдокия Петровна Гневышева была покойной Авдотьей Романовной Кругловой. И исключительно поэтому я в день нашей с ним нечаянной встречи не поехал, как изначально предполагал, кататься на скучной машинке со скучными куда хуже меня дяденьками в домик с колоннами на набережной.

Вот тогда-то баба Яга и сработала по «старому протоколу», предположив, что балбес Мишутка вполне может надумать посетить её могилку не в один из трёх привычных дней в году. И снова не ошиблась. Они, старой школы ученики, вообще, как мне казалось, не ошибались никогда. Хотя об этом записки мёртвого патологоанатома говорили обратное.

Три ключевых узла выделили уникальные профессионалы, Дуня, Фрося и Володька. Каждый из которых мог