"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Не бывает «всегда», — вздохнула Кира. В её голосе звучала горечь прожитых лет, надежд, которые таяли с каждым днём.

Он подошёл ближе, встал за её спиной, так, что она чувствовала его дыхание, ощущала тепло, идущие от зимней шубы.

— Ты боишься?

— Не тебя, — ответила она, не оборачиваясь, не меняя положения рук.

— А чего?

— Что однажды в терем войдёт другая, — сказала Кира. — Моложе. Здоровая. Всё начнётся заново. Счастье, надежда, ребёнок… А я останусь прошлым.

— Не начнётся, — сказал он, твёрдо и просто.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я не из тех, кто меняет, — ответил Владимир, и в его голосе сквозила не гордость, а упрямое спокойствие.

— Но из тех, кто злится, — заметила она с кривой усмешкой.

Он чуть улыбнулся в ответ, устало, но искренне.

— Это да, — согласился он, и в этот момент выглядел моложе, почти мальчиком.

— Значит, всё-таки может быть, — Кира не отпустила, её взгляд был прямой, испытующий.

— Нет, — спокойно возразил он, чуть наклонившись, чтобы быть с ней наравне.

Кира медленно повернулась, подняла на него взгляд — прямой, долгий, будто искала там то, во что сама уже не верила. Между ними висел тяжёлый, неподвижный воздух, где таилось столько невыражённых чувств, что казалось: одно слово — и всё может рухнуть или начаться заново. Он смотрел на неё внимательно, всерьёз, и в его глазах не было ни тени лжи.

— Не обещай, — попросила Кира, и голос её был усталый, тихий. — Просто не лги.

— Я не лгу, — твёрдо сказал Владимир, будто высекая эти слова камнем.

— Тогда зачем ты пошёл на вече? — спросила она, взглядом упрямо держась за его глаза.

— Защитить, — не задумываясь, ответил он.

— Или доказать? — уточнила Кира, и в голосе её прозвучала грусть, которой не хотелось быть услышанной.

— А есть разница? — спросил Владимир, не отпуская её взгляда, будто искал в её словах подвох или спасение.

Кира промолчала, лишь слабо вздохнула, и тень на её лице стала глубже.

Он шагнул ближе, протянул руку и аккуратно коснулся её плеча, словно проверял, не ранит ли это прикосновение.

— Я не дам им тебя трогать. Ни словом, ни взглядом, — пообещал он глухо, почти с угрозой.

— И что тогда? — спросила Кира устало. — Сколько ты так продержишься?

— Сколько смогу, — ответил Владимир, его голос был твёрд, но в нём сквозила тревога.

— А если не сможешь? — она посмотрела на него испытующе, будто уже знала ответ.

— Значит, сгорю, — сказал он просто.

Кира усмехнулась, уголки её губ чуть дрогнули.

— Ты глупый, — сказала она, но в этих словах звучала не обида, а тепло.

— Знаю, — улыбнулся он в ответ, чуть смущённо.

Он обнял её сзади, осторожно, будто обнимая не тело, а ускользающую тень, чтобы не спугнуть, не нарушить хрупкое равновесие. Его руки лёгли ей на плечи мягко, но крепко.

— Они не понимают, — шепнул он в её волосы. — Не видят. Для них ты — просто жена. А для меня… ты — та, ради кого я могу разнести весь этот чёртов город, если придётся.

Кира долго молчала, чувствуя за спиной его дыхание, силу и слабость в одном объятии. Потом, медленно, почти неслышно, ответила:

— Не надо город. Лучше просто будь рядом.

Он выдохнул — долго, будто отпускал всё накопленное за день. Его подбородок лёг ей на плечо, и стало тихо, как бывает перед рассветом.

— Рядом, — сказал Владимир, сжимая её чуть крепче. — Всегда рядом.

Кира закрыла глаза. Сердце билось глухо, но не тревожно.

«Пусть пока верит. Пусть думает, что «рядом» — это навсегда».

В очаге вдруг громко треснуло полено, огонь вырвался вверх, бросил по стене длинную, неровную тень. Она ползла вверх, становилась всё выше, размывалась в дыму — общая тень, не то единая, не то уже наполовину распавшаяся, как их голоса в этой поздней тишине.

Глава 44. Холодная решимость

Метель за окном наконец улеглась, оставив после себя только эти редкие, цепкие порывы ветра, что цеплялись когтями за старые деревянные ставни, будто упрямо требуя войти. В светлице стало совсем глухо — даже треск рассохшихся брёвен затаился, как зверёк под лавкой. Последний уголёк в очаге ещё теплел, выдыхая слабый, почти стыдливый свет, от которого бронзовый шандал казался живым: на потемневшем металле прыгал отражённый отсвет, растягивался в чёрную прорезь.

Кира стояла у низкой кроватки, плечи опущены, одна ладонь судорожно держалась за шершавый край доски. Под слоем вытертого меха еле заметно шевелился Братислав — его дыхание было таким тихим, что казалось, будто дышит сама ночь. Она вглядывалась в ребёнка долго, пока пальцы не занемели и не сжались судорогой — до онемения, до боли, но отнять руку не могла.

— Ты спишь, да? — прошептала Кира. Голос у неё дрогнул — будто боялась, что этим звуком потревожит весь мир. — А я всё не могу…

Свет в светлице переливался медленно, скользя по стенам, по лицу ребёнка, по её собственным губам. Только дыхание Братислава — ровное, совсем детское, незащищённое — наполняло комнату.

— Не бойся, — добавила она чуть увереннее, хотя внутри всё дрожало. — Я рядом.

Кира осторожно провела пальцами по его щеке. Кожа — горячая, вялая, будто тряпичная, но под ней таилась жизнь, неуверенная и всё равно крепкая. Она боялась — не спугнуть бы, не разрушить. Дышала чаще, чем надо.

— Тёплый… — еле слышно выдохнула Кира. — Такой живой… Неужели мой?

Уголки губ чуть дёрнулись — не то чтобы улыбка, скорее, признание собственной странности, чуждости всему происходящему. Она попыталась усмехнуться, но получилось почти болезненно.

— Знаешь… — голос стал глуше, прятался, — я ведь думала, что умру. Там, на глиняном полу, где всё было мокро, скользко… где они меня держали за руки, и весь мир казался грязным, тяжёлым… Я думала, всё. Не встану уже. А потом ты — закричал. Такой маленький. Весь в крови. Красный, как только что содранное мясо… Я вдруг поняла: жив. Значит, и мне ещё рано…

Пальцы дрожали, она медленно вытерла щеку тыльной стороной