"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Почему? Это правда, — упрямо ответил он, и в голосе его не было ни вызова, ни просьбы, лишь усталость, как у человека, которому нечего скрывать.

— Потому что мне не о ком жалеть.

Он усмехнулся — горько, почти беззвучно. Улыбка эта не коснулась глаз.

— А я не о жалости, — тихо произнёс он. — Я о страхе.

Кира поднесла кубок к губам и сделала глоток. Горячая жидкость обожгла, язык на миг одеревенел, горечь настоя осталась на губах, будто след наказания.

— Страх — это слабость, — сказала она, и глаза её сузились, как от света.

— Нет. Это память, — ответил он спокойно, не отводя взгляда.

— Удобно, — усмехнулась Кира. — Теперь всё можно оправдать.

Владимир подошёл ближе и сел напротив, локти поставил на колени, ладони сцепил. Смотрел прямо, не мигая, будто хотел дожить взглядом то, что не смог словами.

— Я не оправдываюсь. Я просто не понимаю, как с тобой быть.

— Не нужно «быть». Живи, — произнесла она устало, не поднимая глаз.

— Не могу без тебя.

— Опять.

— Да, опять, — ответил он просто, без пафоса, почти шёпотом.

— Тебе мало ночи? — сказала она, с лёгкой насмешкой, но голос дрогнул.

— Мало, — он чуть приподнял голову. — Я… не привык, что ты не отталкиваешь.

Кира опустила кубок, в нём плеснулось немного тёплого настоя.

— Может, я устала от борьбы, — сказала тихо, глядя в пол.

— Или привыкла ко мне, — мягко заметил он.

— Не начинай, Владимир, — её голос стал твёрже, но без прежней силы.

— Не начинаю, — произнёс он и, помолчав, добавил: — Просто… раньше я думал, что если мужчина сильный, то он должен брать. А теперь думаю — если любит, должен остаться.

Кира усмехнулась, чуть качнув головой; в движении было больше печали, чем иронии. Локоны выбились из-под покрывала, легли на щёку, и она не убрала их — лишь закрыла глаза на миг, будто от усталости или от света, пробившегося сквозь узкую щель окна.

— Говоришь, как старец, — Кира едва заметно усмехнулась, голос её был сух и устал.

— Просто устал быть зверем, — тихо ответил Владимир, взгляд его затуманился, будто он говорил с собой.

— Так не будь, — резко бросила она, не оборачиваясь.

— Не выходит, — признался он, плечи его чуть осели, в голосе послышалась беззащитность.

— Почему?

Владимир перевёл взгляд на кроватку в углу, где под одеялом едва шевелился младенец, и кивнул туда, сжав губы.

— Потому что я всё время вижу, как ты держишь его… и понимаю, что я лишний.

— Ты отец, — спокойно произнесла Кира, но взгляд её стал жёстче.

— Отец — это тот, кто нужен, — произнёс он глухо. — А я… только мешаю.

Кира поставила кубок на стол, движения её были быстрыми, будто она хотела отвлечься от разговора. Смахнула влажные капли с пальцев, провела ладонью по покрывалу.

— Не неси чушь.

— Это не чушь. Я не умею быть рядом, — Владимир вжал руки в колени, чуть наклонившись вперёд. — Всё время хочу исправить, починить, заставить работать — как меч или коня. А с тобой нельзя. Ты не вещь.

— Спасибо, что заметил, — язвительно сказала Кира, но в голосе чувствовалась усталость, почти равнодушие.

Он вздохнул тяжело, потёр ладони одну о другую, словно согревал их.

— Не язви, Кира, — проговорил он устало.

— Я не язвлю. Просто не знаю, что тебе сказать, — она пожала плечами, взгляд её скользнул в сторону.

— Ничего не говори, — попросил он тихо.

— А ты? — спросила она после короткой паузы.

— Я тоже не знаю, — Владимир пожал плечами и вдруг опустился ближе, так что его колени почти коснулись её.

— Можно я… просто побуду? — спросил он, неуверенность прозвучала в голосе.

— Будь, — коротко разрешила Кира.

Он протянул руку, осторожно коснулся её запястья — как будто боялся спугнуть или обидеть. Кира не отдёрнула руки, только чуть сжала пальцы, упрямо глядя в пол.

— Руки холодные. Всегда холодные, — шепнул он, проводя большим пальцем по её коже.

— А твои — горячие, — ответила она, чуть качнув головой.

— Потому что боюсь, — признался Владимир, глядя на их сцепленные пальцы.

— Ты всё боишься.

— С тобой — да, — произнёс он и улыбнулся криво, будто оправдывался.

Кира улыбнулась в ответ — едва заметно, как будто улыбка была только тенью на губах, и в этот момент между ними воцарилась тишина, наполненная дыханием и дрожащим светом за окном.

— Что теперь? — голос Киры был тих, но в нём чувствовалась усталость долгой ночи.

— Не знаю. Наверное, просто дышать, — сказал Владимир, медленно выдыхая, будто только учился этому простому искусству.

— Попробуй, — Кира чуть улыбнулась, но взгляд её был насторожен, будто она ждала от него ещё одного вопроса, ещё одной боли.

Он посмотрел на неё, задержался глазами на лице, потом перевёл взгляд на ребёнка в кроватке — дыхание мальчика было ровным, спокойным, щёки розовели в тусклом свете.

— Он похож на тебя, — проговорил Владимир, в голосе звучала тихая нежность, которая редко прорывалась в его словах.

— Нет, — возразила Кира коротко.

— Похож. Когда спит.

— А когда проснётся — станет тобой.

— Пусть будет собой, — с неожиданной твёрдостью сказал он.

— У него не будет выбора.

— Почему? — в голосе Владимира прозвучало не столько удивление, сколько сожаление.

— Потому что у нас его не было, — Кира говорила почти шёпотом, будто признание давалось ей с трудом.

Он кивнул, не споря, не ища утешения. Некоторое время они сидели в молчании, и только посапывание Братислава наполняло комнату спокойной, хрупкой жизнью.

Кира нарушила тишину первой:

— Отвар горчит.

— Там зверобой. От боли, — объяснил Владимир просто.

— Ты сам делал?

— Нет. Смотрел. Хотел запомнить, — он сел чуть прямее, будто это было важно для него.

— Зачем?

— Вдруг пригодится, — прозвучало тихо, как признание.

Кира всматривалась в его лицо, ища в словах скрытый смысл, подвох.

— Не верю, что ты запомнил.

— Запомнил, — спокойно отозвался он. — Там три пригоршни травы и две — упрямства.

Кира усмехнулась, покачала головой, выбившийся