Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

– Инженера… Слушай, Чуха, а ты замок на двери менял?

– Вчера, как ты сказал…

– Не было замка, Чуха. Я подумал, что ты опять профилонил, хотел на обратном пути тебя носом потыкать. Так, говоришь, пломбы целы?

– Целы, Сашок, точно говорю: целы.

– Слава Аллаху. Ладно, придется засветлять. Проверишь балкон – и спускайся. Да ствол держи наготове.

– Понял, Сашок. Иду.

Наверху застучали сапоги, а человек у парапета перезарядил пистолет и скользящими, почти беззвучными шагами пошел назад. «У меня же топор, – в отчаянии подумал Мишка, – можно же топором…» Он не двинулся с места. Щелкнул выключатель, загорелись лампы – и засветилось небо. Солнце скользнуло из-за гор и остановилось невысоко. Мишка обтер ладонь о штаны, взялся за рубчатое тельце гранаты и потянул его на себя. Чека не отпускала. Он рванул – и чуть не выронил гранату из руки. Этого он испугался. Другого он не боялся ничего. А может быть, боялся так, что уже не чувствовал своего страха.

Человек вышел из-за угла. Он был одет в черный, наподобие танкистского, комбинезон. Лицо было то же самое, простоватое, курносое, только глаза были мертвые. Он увидел Мишку, гранату в его руке и все просчитал и все понял.

И Мишка все понял, глядя в эти глаза, и уже не слышал, как тот сказал:

– Эй, парень, поосторожней с этой штукой!

При первых звуках голоса Мишка ослабил пальцы, и предохранительная скоба полетела, вращаясь, как бумеранг; хлопнул капсюль, и запахло пистонами – как от детского пистолетика. Мишка держал гранату в поднятом как бы в ротфронтовском приветствии кулаке. У человека в черном делались нормальные глаза и что-то менялось в лице; потом он стал медленно падать назад, одновременно отворачивая лицо и закрывая руками голову. «Чудак, – подумал Мишка, – это же “фенька”, от нее не закроешься локтями». Ему было легко и спокойно. И даже предчувствие чего-то радостного возникло и дало себя ощутить…

Все это длилось слишком долго.

Человек в черном зашевелился, приподнял плечи и, повернув голову, посмотрел на Мишку. Мишка так и стоял – с неразорвавшейся гранатой, поднятой к плечу.

– Бросай, – сказал человек и ткнул рукой: вон туда. – Бросай.

Мишкина рука неловко распрямилась, и граната отлетела шагов на десять, костяно ударилась о пол и покатилась, рокоча.

– Вот и молодец… молодец… – Человек поднялся и, пошатываясь, подошел к Мишке. – Ты кто такой?

– Я здешний, – неожиданно для себя ответил Мишка и удивился своему голосу: тонкому и противному. – Я здесь живу. На втором этаже.

И, чтобы его лучше поняли, пальцем показал на потолок. Палец трясся.

– А, понятно, – улыбнулся человек в черном. – А я-то испугался, что это сайр к нам пробрался. А ты наш. Это хорошо…

И Мишка с трудом подавил в себе желание улыбнуться ему в ответ.

– Видишь, Чуха: гость у нас, – сказал человек в черном подходящему молодому. – На втором этаже, говорит, живет.

Молодой заржал.

– Крутой парень, – продолжал человек в черном. – Чуть что не по нем – гранатой. Фамилии не спросясь. Хорошо, граната тухлая была, а то соскребал бы ты меня веничком… Афганец, одно слово. Афганец, да?

– Нет, – сказал Мишка. С первого раза сказать у него не получилось, и он повторил упрямо: – Нет. Я русский.

– Русский по паспорту. А афганец по душе. Так говорят.

В голосе его чувствовалась непонятная издевка.

– Я русский, – повторил Мишка. – Афганцы те, которые там живут.

– Не хочешь, значит, афганцем быть?

– Я русский.

– Хороший парень, – сказал человек в черном. – Культурный. Все понимает…

Он сделал неуловимое движение плечом, и в глазах его Мишка увидел жадное любопытство – а потом Мишку вдруг подняло непонятной силой вверх и куда-то понесло, и без боли ударило о плиты пола, и перевернуло так, что пол оказался над головой, а небо и солнце внизу. Это было неправильно, но повернуться Мишка не смог. Он смотрел, как белое солнце превращается в черный круг на желтой стене. Он так и не понял, что умирает.

– Одним ударом, – подобострастно сказал Чуха. – Одним ударом, Сашок, а?

– Сними с него все, – прыгающим голосом велел Сашок.

– Ты что, хочешь…

– Снимай, падаль!

Чуха стал стаскивать с мертвого Мишки сапоги, запутался в штанах…

– Срезай, козел!

Срезать было легче.

– Все. А теперь отойди… Нож дай.

Чуха смотрел, что Сашок делает с Мишкиным телом. Потом его замутило.

– Слушай, хватит, а? Зачем уж так?

– Ништяк… – улыбаясь и часто дыша, Сашок выпрямился. – Пацаны злее будут. Берись, поволокли.

Они подтащили то, что осталось от Мишки, к парапету. Сашок перегнулся через парапет и стал смотреть вниз. Постепенно пейзаж внизу менялся: раздалось и поднялось, вырастая в размерах, каменистое горное плато. То, что было рядом с ним, съеживалось и сжималось, мертвея. Наконец, плато увеличилось до размеров естественных. До него было метров пять. Видна была россыпь зеленоватых автоматных гильз.

– Подняли… – сказал Сашок. – Перекинули…

Изуродованное до неузнаваемости тело Мишки с тупым звуком упало на камни.

– Иди-ка еще вон… гранату принеси…

Чуха послушно сходил и принес гранату. И перебросил ее следом за телом.

– Орденок теперь дадут… посмертно… – все с той же улыбкой сказал Сашок.

Он отвернулся от парапета, и плато стало оседать и уменьшаться, уменьшая вместе с собой и мертвого Мишку, лежащего на нем.

– А представляешь, если бы это сайр был? – подстраиваясь под старшего, сказал Чуха.

– Был бы это сайр… так мы бы с тобой… там лежали… – Сашок согнал улыбку с лица. – Козлы мы с тобой и разъебаи. Сайр бы нас на счет «раз» положил. Да только вряд ли сайр сюда пролезет. Нет им, гадам, сюда пути… – Глаза Сашка опасно сузились, голос побелел.

– Щуплый пацан, – уходя от опасной темы, завертел головой Чуха. – А кровищи, что с борова.

– Засохнет, – плюнул Сашок.

Татьяна

Накормили последних. Хотелось лечь и никогда больше не вставать. Маленькие ревели вперебой. Те, что чуть побольше, азартно смотрели в небо. Только что нечисть – одни крылья и ноги – попыталась свалиться на головы. В нее попали, и с жалобным воем нечисть скрылась. Всей еды было: тридцать буханок черного и два ведра лапши на порошковом молоке. Это на без малого две сотни народу. «Завтра не будет и того, – сказал Василенко, – хлебозавод – все. Не удержали». Василенко был черный и худой. «Как Дим Димыч, – спросила Татьяна, – отходит?» – «Не знаю, Танюха, – сказал Василенко, – я его с позавчера не видал. Вроде живой». – «Загляните к нему, Федор Игнатьевич, вы ж мне не чужой, – попросила Татьяна, – ведь мне отсюда – ни на шаг». – «Ладно, Танька,