Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

загляну. Передать ему что?» – «Передать? – Татьяна вдруг смешалась. – Передать: что жива и что люблю». Она с вызовом посмотрела на Василенко. Он вдруг улыбнулся. На запекшихся черных губах появились алые трещинки. «Ладно, – сказал он, – для этого дела специально съезжу…»

Она двигалась уже как манекен: высаживала на горшки, вытирала слезы, разнимала драки, успокаивала, как умела, играла в пантеру и в лису Алису, надувала прохудившийся мяч, вставляла кукле ноги… Наконец, Фома Андреевич поймал ее за бок и посадил рядом с собой.

– Передохни, дочка. Не одна ты тут, пусть и мамки не только за своими походят…

Она послушно сидела, беспрерывно куда-то проваливаясь. Потом, похоже, заснула, потому что, открыв глаза, обнаружила себя лежащей и прикрытой пиджаком. Рядом кто-то тоненько плакал, подвывая.

– Ума решилась, бедная, – сказал один голос.

– Водки ей дайте, – сказал другой.

– Разойдитесь, просто разойдитесь, – сказал Фома Андреевич. – Не стойте над душой. А ты поплачь, родная, поплачь. Рта не затыкай, не насилуй себя. Поплачь.

Татьяна опять уснула.

Окончательно она проснулась в полной темноте. Тусклое кольцо луны терялось в перепутанных ветвях. Фома Андреевич дышал рядом.

– Спи дальше, – сказал он. – Если что – разбужу.

– Фома Андреевич, – сказала Татьяна, – вы-то сами когда спали последний раз?

– Сегодня часок ухватил. А что?

– Да неловко мне.

– Неловко только метлой париться, – сказал Фома Андреевич. – А вам, молодым, сна больше требуемо. Я вот сижу и в небо смотрю, и мне хорошо.

– Выспалась я, – сказала Татьяна.

– На фронте, помню: спать хотелось и есть. Только спать и есть. И все. Остальное тоже вроде помню, но так… сквозь кисею. А спать и есть – страшно…

– Вот и у нас так.

– Еще немножко не так. Но у нас и хуже, опять же. Там хоть ждали чего-то. И все-таки мужики одни… легче. В сорок четвертом, зимой, к нам из Белоруссии партизанский отряд прорвался. Баб и ребятишек человек сто да бойцов полсотни. Из блокады, голодные, шатаются… Командира с комиссаром перед строем расстреляли, а бойцов приодели слегка, жратвы какой-то дали, патронов – и назад. Ну а семьи – в тыл. Так командир с комиссаром обнялись перед смертью и расцеловались. Знали, видно, на что шли, – с самого начала знали…

– Почему расстреляли-то? За что?

– Оставление позиций.

– Так что – лучше бы дети перемерли?

– Командование считало – лучше…

– Вот же сволочи…

– Может и сволочи… А может и нет. Кто знает? Про Ноя же ты читала?

– Читала. Про ковчег.

– Это Писание… А есть еще предание – неписаное. Про соседа Ноева, по имени Орох. Был он завистлив и подозрителен. Увидел Орох однажды, что Ной с сыновьями начал строить огромную лодку, и подумал: «С чего бы это? Ной, говорят, праведник, Господь любит его. Не иначе что-то должно случиться». И стал Орох строить такую же лодку. Долго строил, но закончил в срок. И все смеялись над ним и над Ноем. А потом начались дожди. И реки вышли из берегов, и ручьи превратились в потоки. И стала заливать вода жилища. Тогда поняли люди, что Бог прогневался на них, но не было у них сил душевных принять этот гнев как подобает. И бросились они к ковчегам… Но затворил Ной ворота ковчега, и напрасно стучали в них люди. Женщины поднимали детей над волнами и питали надежду, что хоть безвинных младенцев примет праведник Ной. Но был Ной послушен воле Господа. А Орох не вынес плача и мольб – и отворил ворота. Взошли люди на ковчег Ороха, но слишком много их было, и не смог он затворить ворота, не смог выбрать того, перед кем их затворить…

– Вы это сами сочинили? – помолчав, спросила Татьяна.

– Не знаю, дочка. Может и сам. А может, слышал от кого…

– Значит, мы потомки того праведника… Интересно, спал он спокойно в оставшуюся жизнь?

– Он спал спокойно.

– Тогда, наверное, все, что было потом, – это искупление его праведности. Включая нас и вот это…

Они помолчали. Слышалась далекая перекличка часовых – видимо, в районе ремзавода. Потом там же застрелял тракторный мотор, и с лязгом, слышимым даже здесь, куда-то направился архиповский броневик.

– Третья ночь без стрельбы, – сказал Фома Андреевич. – Замечаешь, дочка?

– И правда, – сказала Татьяна. – Неужели выдохлись?

– Или готовят что-то.

– Или готовят…

Медленно прошли, разговаривая, четверо караульных: один с дробовиком, двое с огнеметами, у четвертого на плече лежала пика с поперечной перекладиной. Оборотня было мало поразить картечью или поджечь – нужно было еще и держать, пока не сдохнет.

Да, растратили серебро в первые дни, теперь приходится ухищряться…

Кто же знал, что все это затянется черт знает на сколько времен?

Ах, война-то еще долго протянет, на то она и война… Миша, Миша, как же это так, а? Забрали, убили, сунули обратно: хороните… будто так и надо… трехлинеечки, четырежды проклятые, бережем, как законных своих. А вот законных не бережем. Мишку убили, Валера умер, Дима тяжелый…

И вдруг внезапно, будто вспыхнул свет, она поняла, что должна увидеть Диму – немедленно, сейчас, пусть он без сознания, пусть не видит, не слышит. Почему-то получалось так, что нет ничего важнее этого…

Что-то должно было случиться в эту ночь.

До больницы двадцать минут – днем. Здесь хватит рук и без нее. Правда, если отлучку обнаружат… Но об этом лучше не думать.

Тем более – что-то должно случиться. И это что-то требует ее присутствия рядом с Димой.

– Фома Андреевич, – Татьяна поднялась. – Вы не проводите меня до больницы? А то у меня только три патрона.

Несколько секунд Фома Андреевич молчал. Потом встал.

– Сюда возвращаться будешь? – спросил он.

Татьяна прислушалась к себе.

– Не знаю. По обстоятельствам.

– Тогда я захвачу свой мешок…

«Чудный старик, – подумала она. – Чудный и чудной. Впрочем, как выяснилось, многие оказались не такими, как были прежде.

Взять того же Диму…»

Фома Андреевич, с мешком за плечами и архиповской многозарядкой в руках, возник рядом. Но с ним, к ужасу Татьяны, возникла и Василиса – директор второй школы, а теперь комендант лагеря «Верхний»…

– Я все знаю, девочка, – сказала она неожиданно. – Пойдем, а то вас без меня пристрелят в воротах…

На улицах оказалось неожиданно светло. Почти как в нормальную лунную ночь. То, что глаза, нагруженные светом костров, керосиновых ламп и свечей, воспринимали как непроницаемую темноту, через несколько минут стало мостовой, заборами, домами, крышами, небом… Черным небо было лишь над северным горизонтом; вокруг же тусклого кольца луны расплывалось серо-сиреневое пятно, дающее довольно яркий, но бестеневой свет. Отсутствие теней, контрастов, объема делало город туманно-призрачным.

– Второе полнолуние