Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

Он яростно противился вступлению Америки во Вторую Мировую Войну. Непреклонно поддерживал генерала Макартура[434] и отстаивал его идею «нюкнуть злобных китаез» (прямая цитата) в Корее. Большую часть пятидесятых он провел, выкорчевывая «симпатизанов комми» с Капитолийского холма и из СМИ. Он обзывал Голдуотера[435] розовым. Он рассматривал и Берлинский, и Кубинский кризисы как прекрасную возможность нанести ядерные удары по Советскому Союзу, и вместе с Кертисом Лемеем[436] рекомендовал вбомбить Северный Вьетнам в каменный век.

Он безуспешно баллотировался в президенты в течение сорока лет, с начала пятидесятых до конца восьмидесятых — всякий раз, когда ему казалось, что ведущий кандидат от республиканцев недостаточно злобен, жесток и устрашающ. Последовательно голосовал против программ позитивных действий. Элеанор, однако, достаточно хорошо знала историю, чтобы помнить, как он потряс всех, проголосовав за Акт о Гражданских Правах от 1964 года[437].

Вот таков он был: превратившись в стереотип настолько одномерный, что уже начинал махриться по краям, он нет-нет да и выкидывал что-нибудь совершенно неожиданное. Он снискал сдержанное одобрение многих, последовательно ненавидя Ричарда Никсона с самого его вступления в должность. На слушаниях по утверждению Кларенса Томаса судьей Верховного Суда он встал на сторону Аниты Хилл[438] и произнес длинную речь в ее защиту в Сенате, не стесняясь в выражениях и не упустив возможности указать на полный распад Американских Ценностей.

Всякий раз, когда казалось, что он начинает реабилитироваться в глазах публики, сенатор совершал какую-нибудь реакционную выходку. Последние несколько лет он отмечал День Прав Животных, отправляясь на семейное ранчо в юго-западном Колорадо, чтобы клеймить ягнят перед объективами телекамер. Этим он обеспечивал себе бездонное общественное внимание, подкреплял репутацию пещерного человека и завоевывал бешеную популярность среди фермеров, жителей Запада и вообще всех, кто зарабатывал на жизнь скотоводством. Он мастерски владел искусством наполнения избирательного фонда.

И вот этот выдубленный временем, бессмертный, загадочный гном стоит перед ее трейлером, окруженный — как наконец до нее дошло — агентами Секретной службы. Она никак не могла сообразить, что ей следует делать — то ли убежать и спрятаться, то ли выйти и поздороваться.

Вскоре он уже стучал в дверь и ей пришлось принять решение. Она заколола волосы на затылке и открыла дверь. Но цепочка осталась на месте, и потому дверь приоткрылась всего лишь на несколько дюймов. Она обнаружила, что смотрит поверх этой цепочки в лицо Калеба Рузвельта Маршалла. Они были примерно одного роста.

— Спокойно, женщина, — сказал он, косясь на цепочку. — Я приехал не для того, чтобы сжечь крест на твоей чертовой лужайке.

Она закрыла дверь, сняла цепочку и открыла ее нараспашку.

— Сенатор Маршалл? — сказала она.

— Элеанор Боксвуд Ричмонд?

— Да.

— Убийца Эрвина Дадли Стренга?

— Ну…

— Самый острый язычок на Западе?

Она рассмеялась.

— Если позволите, я бы хотел кое-что с вами обсудить.

— Входите.

— Вам необязательно приглашать всех, — сказал Маршалл, захлопывая дверь перед носом у агентов.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила она.

— Я в состоянии клинической смерти. Все, что мне позволено пить — это непонятные смеси, сваренные фармацевтами. Вы себе такие позволить не можете, а я могу только благодаря гонорарам, — сказал он.

Он говорил как человек, привыкший выступать перед миллионными аудиториями.

— Ну что же, тогда садитесь, где удобно.

— Всякий раз, когда я оказываюсь в сидячем или лежачем положении, мне приходит в голову, что я могу уже и не встать, — сказал он. — Для человека моих лет даже сидение становится опасным. Поэтому я надеюсь, что вы не почувствуете себя неловко, если я останусь стоять.

— Вовсе нет.

Элеанор подтащила высокий барный стул, один из артефактов образа жизни среднего класса, и уселась на него, не потеряв ни дюйма по высоте. Таким образом, они могли продолжать разговаривать лицом к лицу.

— Я знаю, что беседа уже отравлена, поскольку вы считаете меня злобным старикашкой, ненавидящим представителей вашей расы, — сказал сенатор Маршалл.

— Эта мысль приходила мне в голову.

— На самом-то деле я ненавижу всего одну вещь — дерьмо. Я ненавижу дерьмо, потому что вырос на ферме и первые тридцать лет жизни провел, кидая его лопатой. Политикой я занялся главным образом потому, что это кабинетная работа, и я, естественно, воображал, что на ней мне не придется больше кидать лопатой дерьмо. Выяснилось, разумеется, что нет ничего более далекого от истины. В итоге я провел всю жизнь по самые ноздри в дерьме, и постепенно узнал о нем все, и возненавидел его еще сильнее, и теперь ненавижу его больше, чем кто угодно на лике земли.

Так вот, причина, по которой куча негров считает, что я ненавижу их, проста: в расовой политике очень много дерьма, даже больше, чем в других аспектах политики, и когда я реагирую на это дерьмо, им кажется, что я реагирую на них. Но это не так. Я реагирую только на дерьмовую политику. Вроде позитивных действий. Это дерьмо. Но гражданские права — вовсе не дерьмо. Я голосовал за них.

— Я это знаю.

— И все эти разные термины — цветные, негры, черные, афроамериканцы — это тоже дерьмо. Полно желающих придумать для негров новое название, но нет никого, кто хочет по-настоящему им помочь, и это — дерьмо. Истина заключается в том, что все люди заслуживают равного обращения, как говорит чертова Конституция, а все остальное — дерьмо.

— Сенатор, я в курсе, что вы не совсем одномерная личность, и я готова трактовать сомнения в вашу пользу, пока вы у меня в гостях.

— Я на это надеялся. Куча негров ненавидят меня до мозга костей и принимаются прыгать и устраивать протесты, как только я показываюсь на горизонте, но я рассудил, что вы способны видеть более ясно. Знаете, почему?

— Почему?

— Потому что детектор дерьма у вас не хуже моего, а это большая редкость.

— Ну что ж, спасибо, сенатор.

— И вы не боитесь им пользоваться.

— Вообще-то для меня это был довольно необычный поступок. Я была в скверном настроении и не могла мыслить связно.

Ответ явно разочровал сенатора Маршалла и привел его в раздражение.

— Дерьмо! Вы мыслили так связно, как это только возможно. Что вы вообще имеете в виду — не могли мыслить связно?

— Я имею в виду, что меня учили вести себя прилично и дипломатично, и я бы ни за что не нарушила этих правил, не будь я в тот момент на