Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

по всякой всячине производственной, да с электроникой дружат крепко. Так что, главное, они это умеют и могут. А как разберутся с проблемами, с их тонкостями, то у всех появится много чего из прошлой жизни.

— Ну раз так, то слушай…

— Ну обо мне ты, хоть и частично, урывками, но немножко знаешь… Вспомнить, может быть, с чего закрутилась вся та кутерьма, которая в итоге и привела меня вначале на скамью подсудимых, а потом, вольно или не вольно, сделала зону постоянным местом жительства? Но не скажу, что всё это доставит мне удовольствие. Ну да ладно, окунусь немножко в прошлое…

Как ты понимаешь, я семидесятого года рождения, и, согласно возрасту, должен был идти служить с восемьдесят восьмым, но заимел двухлетнюю отсрочку — которую дали, чтобы окончил технарь. Получив диплом, кстати — с отличием, отработал по специальности всего три месяца, и был призван. Отдав родине всего чуть больше года, как подошел к проклятой дате всей страны — осени и зиме девяносто первого года. Моя дивизия тогда стояла возле Краснодара, а старший брат в это самое время служил в десантуре уже старлеем, базируясь на Чечено-Ингушетию, и основную базу в Грозном.

Через три дня после подписания Беловежки, там произошли до сих пор старательно замалчивающиеся событие — командование гарнизона получило приказ из Москвы на эвакуацию всех документов и архивов. Конечно, если бы не старший, я ничего из этого не знал. А, благодаря тому, что он остался жив, и, увидев в госпитале, в каком он состоянии остался жив, у меня почти сразу замкнуло накоротко в мозгах. Ну и понеслось. В части уже тогда было больше десятка нохчей — отказников от службы в армии Союза. Но особых санкций, как сейчас говорят, к ним не принимали — просто отказав в выдаче оружия и не ставя ни в какие наряды. Зная, кто из них из каких аулов родом и имея слова брата о напавших на колонну в качестве ориентира, к тому же держа его вид в койке перед глазами, увидев первого из них, выдернул штык-нож у дневального…

Как итог, трое двухсотых, и четверо трехсотых в тяжелом состоянии — все они сразу бросились на защиту единоверцев. Тогда о таком понятии мы ещё и не догадывались… Отсидев месяц на губе, был переведён в гарнизонную комендатуру, в ожидании суда. А что? Сам не отпирался ни в чем. Следаки, посетив брата и остальных, кто остался жив, зубами потом скрипели так, что эмаль слетала. Грозило мне, как максимум, трёшка дисбата — дело заминал сам командир гарнизоны, а это тогда было о-го-го что. Но среди офицеров ещё оставались чечены, и, уже перед самым судом, всего за сутки, ко мне спецом бросили их сородича, тоже из десантуры, точнее, спецназа. Ну и… В итоге я в госпитале, а его поломанный труп спрятали комендачи. Но дело о пропаже наказанного вылезло наружу, и получил я не трёху, а полновесную пятнашку строгача. А что было дальше, уже не так интересно.

— Почему же?

— Хм. Загнали меня хрен знает куда, в один, практически, самый северный лагерь Союза, почти на Таймыр. Оттарабанив срок от звонка и до звонка, заимел кое-какой вес в уголовном мире. Даже не добравшись до тёплых краев, был встречен небольшой спец-группой из оставшихся в живых после нескольких войн, боевиков — родом из тейпа моих терпил. Троих я закопал навечно, а одного не успел — и его смогли повесить на меня. Вот так и вышел на свободу всего за пару месяцев после Пачи. Добравшись, наконец, к своему дому, выйдя «всего» через двадцать шесть лет на дембель, пробыл там всего неделю, как пришла малява о том, что меня ищут. Собрав всё, что было можно, дома для укрытия в тайге, и только открыв дверку дедового Газика, очутился вот тут. Не именно на этих Островах, а точно в этом месте.

— Нда. Помотала вас судьба. Да мы с подобными её вывертами тут уже не раз встречали тут людей.

— Значит, не я один такой, меченный. Ну да ладно. Тут, на этих Островах, два из трех бугров — мои земели, земляки. Один из них, Пача. Погоняло у него такое, двойное — и фамилия Пачин, и всегда по жизни умудряется вымараться, выпачкаться. Вот он родом из самого города, и до последней отсидки бригадирствовал у центровых, но, по итогам одной из разборок, был ими слит ментам… Но не сдан своими, а пущен как паровоз в одном из нехороших дел с рэкетом депутата облсовета, что сам крышевал коммерсов. Взял парень всю вину на одного себя, прикрыв остальных, Но бригадские его грели всё время — и во время следствия, и, тем более, на зоне. Получил за всё про всё, как и я, пятнашку, отсидев её от звонка и до звонка, и выйдя на свободу по звонку в шестнадцатом году ранней весной, уже с тубиком, в возрасте сорока лет. Общество его решение завязать восприняло нормально, паханы разумно рассудили, что с таким диагнозом нужно не форсить, а уже готовится к свиданию у врат ада с местными смотрюгами.

Но он, на удивление, огромное — и его самого, и всех тех, кто помогал ему все эти последние месяцы, не загнулся в установленные лепилами сроки. А, живя на природе, чуть пришел в себя, ожил, даже, по своим собственным словам, за грибами и ягодой в лес стал выходить.

Это случилось уже в самом начале осени. Перезимовав там же, на таёжной сибирской заимке, что стояла километрах в четырехстах от города, поохотившись, самостоятельно, без присмотра особого, походив в течении всей зимы на лыжах, он ожил ещё сильнее. Даже, как чуть попозже признался, даже дрова себе мог колоть, но это уже после Нового Года. И, когда к нему в самом конце снежного периода привезли доктора, у которого он наблюдался по выходу, тот просто не поверил увиденному. Хоть и смотрел на всё своими личными зенками.

Увозя того назад в город, строжайшим образом запретили обо всем этом даже упоминать — так как родня того депутатика сдуру объявила его своим кровником. С чего это так? А я, что, разве не сказал? Кавказцы они были, чеченцы, что сдрыснули из своих гор в самом начале Дудаевской диктатуры, ещё в январе девяносто второго. И тайна сия о том, что Пача ожил, продержалась практически год, а вскрылась в один и тот же день,