Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Спи. Ты сегодня должен спать.

Кира прошептала, не приближаясь к колыбели. Голос её был мягок, будто невесомый, но под этой мягкостью ощущалась сталь, натянутая, как струна. Взгляд — прямой, без остатка нежности, но в глубине его жила неотступная решимость: она словно заговаривала не только сына, а и себя, не позволяя ни страху, ни усталости взять верх.

Она медленно опустилась за стол, осторожно, будто каждое движение было заранее вымерено, чтобы не потревожить боль, ждущую под рёбрами. На столе лежала печать — малая, увесистая, отлитая из тусклого металла, хранившего на себе следы холода и запах чужой власти. Гравировка на ней извивалась в слабом свете, отбрасывая зыбкие блики, в которых смешивалось предчувствие чего-то тяжёлого. Кира провела пальцем по резьбе, коснулась её холодной, чужой поверхности, как будто желала понять, не раскололась ли она за ночь, не тронула ли время хотя бы малейшей трещиной.

— Княгиня… Сегодня же… вам надо говорить с мужами? В судной половине?

Второй голос прозвучал из другого угла, глухо, почти неслышно, как шаг по мокрому полу. Девушка была постарше, её лицо отмечали глубокие морщины, а в глазах, чернильно-тёмных, пряталось тревожное ожидание. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за каждым движением Киры, словно хотела уловить малейший признак слабости.

— Да.

Кира не подняла глаз, её голос отдался коротко и холодно, не давая возможности для дальнейших расспросов. В этом ответе не было ни страха, ни усталости — только усталое равнодушие, граничащее с ледяной решимостью.

— А вы… точно сможете? Вы… ещё не отдохнули.

Старшая девушка замялась, её слова прервались, голос подрагивал, будто сама мысль о болезни или слабости хозяйки была ей невыносима. Она комкала пальцами край платья, бледные костяшки выдавали внутренний страх, который девушка пыталась спрятать за заботой.

Кира медленно подняла голову. В её взгляде, остром, как только что заточенный нож, не было жалости, только немая угроза. Достаточно было одного взгляда, чтобы девушка опустила голову, посерела и начала дышать чаще, будто от внезапного холода.

— Что ты видишь?

Спросила Кира тихо, без нажима, но в голосе звенела та же самая несгибаемая сталь. Её глаза прожигали насквозь, не оставляя места для лжи или сомнений.

— Ну… как… вы… сильная.

Девушка едва выговорила эти слова, будто каждое давалось с трудом. Глаза её распахнулись, в них прыгал застывший испуг, а голос едва не сорвался на шёпот.

— Значит — смогу.

Голос Киры остался всё так же ровен, холоден, как воздух перед морозом. Она не моргнула, не вздохнула, только смотрела прямо, неотступно. Девушка торопливо кивнула и поспешила к печи, шаги её стали торопливыми, платье тихо зашуршало, выдав панику, которую она тщетно пыталась унять.

Кира, не отпуская стола, осторожно поднялась. Боль прошлась по животу горячей, выжигающей полосой, но она не позволила лицу выдать ни малейшего признака слабости. Черты остались такими же спокойными, как будто высеченными из камня. В голове быстро мелькнула мысль: «Будешь хромать — запомнят. Будешь ровной — испугаются». От этого становилось только холоднее внутри.

Она опёрлась о столешницу, пальцы легли на шершавую поверхность, словно она просто выбирала между двумя плащами, а не боролась с обжигающей болью, жгущей её изнутри.

— Дай мне плащ.

— Тёплый?

Девушка у двери, едва заметно дрожа, всё ещё сжимала край платья, не смея смотреть в глаза Кире.

— Нет. Тонкий. На суд не в шубах ходят.

Голос Киры был резким, сдержанным. Она не дала ни намёка на слабость или сомнение.

Девушка быстро принесла плащ, неуклюже помогла накинуть его на плечи. Её руки заметно тряслись, в пальцах не было силы, лицо вытянулось и побледнело, тревога читалась в каждом движении.

— Кира… Если вам станет плохо — скажите мне. Я рядом буду.

В этот раз девушка заговорила тише, совсем по-другому — забыла об обращении, и это слово прозвучало слишком просто, но от того только ближе. В её взгляде была искренняя тревога, он не отпускал Киру ни на секунду.

— Мне не станет плохо.

Кира ответила с той же твёрдостью, что и прежде, её голос будто обрушился, каменный, не терпящий возражения. Но на мгновение она незаметно для других вцепилась пальцами в край стола — суставы побелели, выравнивая дыхание, чтобы не позволить боли взять вверх хотя бы на миг.

Колыбель снова скрипнула, тишину прорезал этот мягкий, но отчётливый звук резных стенок, — как напоминание: не одна она здесь, в этой душной, пахнущей травами комнате. Кира медленно подошла, присела на корточки, очень осторожно — стараясь не потревожить боль, от которой внутри будто вставали острые иглы. Дотронулась до щеки Братислава — кожа у младенца была тёплая, нежная, пахла молоком, печкой, этим неуловимым запахом, который бывает только у маленьких детей. На мгновение Кира задержала пальцы, будто стараясь вобрать в себя эту хрупкую, беззащитную теплоту.

— Сегодня начнётся. И мне нельзя ошибиться. Ни на слове. Ни на движении.

Сказала она почти одними губами — тихо, но отчётливо, в её голосе, мягком, сквозила та же железная решимость, что звучала в поступках. Взгляд на сына был тяжёлым, полным тревоги, но и внутренней силы: нельзя ошибаться — не ради себя, ради него.

Девушка у печи вздрогнула, обернулась, лицо её, изборождённое морщинами, оставалось застывшим, но в глазах пряталась тревога — глубокая, как у зверя, почувствовавшего приближение беды.

— Могу я… спросить? Если не гневитесь.

Слова прозвучали еле слышно, словно девушка боялась не только Киру, но и саму возможность сказать лишнее.

— Спроси.

Ответ был коротким, взгляд не смягчился, голос — по-прежнему ледяной.

— А зачем… вам самой идти? Можно ведь не идти? Сказать, что вы… ещё болеете? Никто бы не осудил.

Вопрос повис в воздухе, за ним прятался не страх осуждения, а почти детская надежда, что хозяйка выберет путь легче, пощадит себя.

Кира чуть подалась вперёд, взгляд её обострился, лицо стало неподвижным, как маска. Она смотрела так, что нельзя было соврать даже себе.

— Если я не пойду, они решат, что я слабая. И сделают вид, что решают сами.

Говорила она медленно, каждое слово резало воздух. В голосе была каменная твёрдость, не подлежащая обсуждению. Девушка у печи не смела шевельнуться.

— А если я пойду — им придётся слушать.

Сказала это так, будто бросала вызов не только тем, кто был за дверью, но и самой себе.

— Но… боль…

Девушка пробормотала, голос задрожал, глаза стали ещё шире, страх в них был